700 дней капитана Хренова. Оревуар, Париж! (СИ)

Первый грузовик с боеприпасами вздрогнул, как человек, которому наступили на ногу, вспыхнул и с глухим ударом разошёлся огненным грибом. Второй поддержал инициативу буквально через доли секунды. Третий взорвался из солидарности.
Земля ощутимо толкнула Роммеля в грудь. Он переждал основной удар, приподнял голову — и увидел, как к нему летит нечто зелёное, густое и, по всей видимости, питательное.
  
Одна из четырёх бомб Лёхи не попала ни в бензовоз, ни в ящики с боеприпасами.
Она попала в полевую кухню.
Кухня стояла аккуратно, метрах в ста от штабных машин, дымила честно, по-немецки дисциплинированно и варила что-то густое и утешительное. Гороховую кашу, если быть точным. С добавлением всего того, что в мирной жизни — усилитель вкуса, в армии имеет разные названия.
Бомба легла ровно в центр этого кулинарного усилия.
Взрыв был не самый впечатляющий. Но содержательный.
Котёл разорвало. Каша, металлические обломки, осколки крышки, кипящий бульон, куски недоваренного мяса и прочие достижения военной гастрономии взмыли вверх единым дисциплинированным столбом и затем, как положено всякому столбу, подчинились закону всемирного тяготения и начали опускаться.
Роммель лежал чуть в стороне. Он как раз смотрел туда, где ещё минуту назад стояли машины со снарядами.
Первым на его лицо приземлилась тёплая, вязкая масса, залепив системы визуализации, громкой связи и опознавания. Потом что-то громко ударило по фуражке. Потом фрагменты кулинарного искусства в виде гороха, кусков морковки и обломков котла начали сыпаться с неба.
Как настоящий ариец, он даже не вздрогнул. Просто не сумел.
Он лежал, с головы до сапог облепленный гороховой кашей и прочими экскрементами кулинарии, и медленно приходил в себя.
— Повезло… Они знали, где наш штаб, и просто промазали, — пронеслась в голове командира дивизии трезвая, почти деловая мысль о том, что охота шла именно за ним.
24 мая 1940 года. Рейхсканцелярия, кабинет Гитлера, Берлин, Германия.
Роммель поднялся, аккуратно стряхнул с себя остатки стратегического гороха и огляделся так, будто всё происходящее входило в план операции. Каменное лицо держалось достойно, хотя сапоги предательски хлюпали.
Вчера британские танки пытались проломить фронт.
Сегодня неизвестный бомбардировщик с ювелирной точностью разнёс тыл, промахнувшись по штабу буквально на тарелку каши.
Это уже переставало быть совпадением и начинало походить на воспитательную работу.
Роммель медленно поднялся, отряхнул мундир и огляделся. Каменное лицо держалось достойно, хотя сапоги откровенно хлюпали.
Он повернулся к кряхтящему, поднимающемуся с земли Зигфриду, начальнику штаба. Чуть более чистому, по сравнению со своим командиром.
— Как вам заходит такой истинно английский юмор? — спросил он почти светским тоном. — Всё-таки островитяне — забавные придумщики. Нам повезло, что мы не собирались облегчиться. А то даже страшно подумать, чем бы это закончилось и что доложили бы фюреру!
Зигфрид молча и зло выковыривал из-за воротника остатки рационов питания.
— Что вы теперь скажете про наши тылы? — продолжил Роммель. — Про ремонтные роты? Про снабжение? Про прикрытие с воздуха?
Он чуть прищурился и посмотрел на небо.
В этот момент высоко над ними просвистела четвёрка немецких истребителей — стройно и безупречно, как на параде.
Роммель проводил их взглядом.
— А вот, — сухо и едко заметил он. — И торжественный парад над нашими могилами.
Картина вдруг сложилась целиком и без иллюзий. Фланги открыты, как ворота амбара. Снабжение вытянулось в нитку, которую достаточно где-то просто перерезать. Танки ушли вперёд с таким энтузиазмом, будто война — это скачки, а не арифметика. И если такие налёты продолжатся, дивизия скоро будет воевать не с англичанами, а с отсутствием бензина и снарядов.
Через несколько часов в штаб ушёл пространный доклад. Официально — о повышенной воздушной активности противника и угрозе коммуникациям. Между строк — просьба слегка притормозить азарт и подтянуть в наступление пехоту, снабжение и здравый смысл.
Наверху сложили всё в одну стопку: танковые клинья ушли слишком далеко, тылы запыхались, авиация противника чувствует себя в глубине как дома. Картина получалась нервная.
24 мая 1940 года. Шарлевиль-Мезьер, провинция Арденны, Франция
Река Мёз текла себе спокойно, будто на ней не висела судьба половины Европы.
В здании бывшего лицея, который теперь служил штабом группы армий «А», по коридорам пахло бумагой, кожей сапог и тревогой. На столах — карты, циркули, флажки. На лицах — сдержанная немецкая сосредоточенность.
Утром на ближайший аэродром опустился Fw 200 «Кондор» из Берлина в сопровождении эскадры истребителей. Из него вышел человек, который любил резкие и волюнтаристские решения и ненавидел неприятные сюрпризы.
Гитлер лично прибыл к генерал-полковнику фон Рундштедту — командующему группой армий «А», старому пруссаку, аристократу, который смотрел на блицкриг так же, как опытный кавалерист смотрит на слишком ретивого жеребца: и красиво, и шею можно сломать.
В штабной комнате собралась верхушка германского военного разума: фон Рундштедт — холодный и безупречно выбритый, Кейтель — вытянутый и сухой, Йодль — с блокнотом и видом человека, который потом всё аккуратно оформит, Зоденштерн и Блюментритт — люди карт, стрелок и сухих формулировок.
Фон Рундштедт, не повышая голоса, произнёс то, что говорил уже сутки:
— Танки ушли слишком далеко. Фланги открыты. Пехота отстаёт. Если союзники ударят с юга — мы получим шикарный собственный котёл.
Гудериан в это время рвался к каналу Аа, в пятнадцати километрах от Дюнкерка, и мысленно уже ставил флажок на Ла-Манше. Но его здесь не было. Здесь собрались более осторожные люди.
Гитлер слушал. Он любил скорость. Но ещё больше он любил контроль.
В докладах мелькала строчка о налётах на тыловые колонны. О сожжённых и взорванных колоннах снабжения. О перебоях связи. О «значительной активности авиации противника».
Геринг, как водится, пообещал:
— Мои люфтваффе сами утопят англичан в море. Танки пусть отдохнут.
Фон Рундштедт кивнул едва заметно. Вот это ему нравилось. Танки в резерв. Пехота подтянется. Всё аккуратно, всё по плану.
Гитлер подошёл к карте. Внимательно рассмотрел условные значки танковых дивизий и противостоящих им сил, даже провёл пальцем по клиньям, уже почти упёршимся в побережье.
— Слишком быстро, — сказал он негромко. — Слишком далеко.
В комнате стало тихо.
Около полудня он произнёс своё решение — спокойно, почти буднично:
— Танковые части остановить на достигнутых рубежах. Закрепиться. Уничтожение противника возложить на авиацию и пехоту.
«Haltebefehl».
Штаб Рундштедта оформил приказ. Связисты передали его в войска.
Гудериан получил распоряжение, когда его передовые части уже нюхали солёный воздух канала. Он рвал и метал. Ходили слухи, впрочем совсем не достоверные, что он сорвал с головы фуражку и долго и яростно топтал её ногами, говоря какие то нехорошие слова под нос. Но он подчинился.
Клинья замерли.
Через несколько дней триста тридцать восемь тысяч — 198 тысяч англичан и 140 тысяч французов — погрузятся на корабли в Дюнкерке, бросив всё тяжёлое вооружение.
Историки потом будут спорить, кто виноват: осторожность Рундштедта, амбиции Геринга, употребление «первитина» танкистами или колебания Гитлера.
Но где-то внизу этой пирамиды решений тихо лежала ещё одна причина.
Четыре бомбы.
Колонна с боеприпасами.
И гороховая каша на сапогах Роммеля.
  
Это всё будет через два дня. А пока над Францией один бомбардировщик «Бостон» улепётывал домой, коптя американскими моторами и дрожа от перегрева.
 Глава 14 
 Математика скорости 
22 мая 1940 года. Небо над городом Аррас, департамент Па-де-Кале, Франция.