700 дней капитана Хренова. Оревуар, Париж! (СИ)

Ви сделала пару снимков горящих танков.
Она готовилась к ним долго, почти торжественно, и в итоге нажала на спуск всего два раза. Плёнки оставалось всего на несколько кадров, а фотографическая жадность — вещь серьёзная, почти нравственная. Она ещё секунду смотрела на огонь, прикидывая, не жалко ли терять такой вид, и решила, что нет. Кадр получился именно таким, ради каких вообще таскают на себе фотоаппарат.
  
Потом она услышала стрельбу.
Очереди коротко и сухо рвали воздух где-то сбоку, за зелёными кустами, так, будто кто-то торопливо рвал плотную ткань. Ви замерла, даже не сразу поняв, что перестала дышать. Затем всё резко стихло. Наступила тишина — тяжёлая, ненормальная, когда уши вдруг начинают слышать биение собственного сердца.
Минут через пять воздух снова содрогнулся — сначала от очереди, потом от одного, более громкого выстрела. И снова всё затихло.
Вирджиния сидела и думала, что же ей теперь делать.
Просто сидеть и ждать Кокса, как он велел. Уехать отсюда к чёртовой матери. А если Коксик — тут она нервно хихикнула — попал в беду, и тогда его, вообще-то, надо выручать.
— И вообще, кто тогда будет воспитывать наших детей, — с усмешкой подумала она.
Мысль была идиотская, но почему-то именно она показалась самой убедительной.
Ви дошла до мотоцикла.
Она вытащила запасной автомат и некоторое время просто рассматривала его, вертя туда-сюда тяжёлую железку, словно надеялась, что та сама всё объяснит. Кокс рассказывал, как из него стрелять. Подробно и с примерами.
— Почему я такая дура⁈ Так плохо всё запомнила⁈ — ответ на этот риторический вопрос остался загадкой.
Она накинула плащ, повесила на грудь табличку, натянула на голову проклятую железную каску и, пыхтя и ругаясь самыми нехорошими словами в адрес этого мудацкого Кокса вполголоса, вытолкала тяжёлый мотоцикл на дорогу. Потом задумалась, как же именно Кокс его заводил. Он ведь ей объяснял. Так же, как и про автомат.
С первой попытки ничего не вышло. Со второй — тоже.
С третьей попытки мотоцикл пернул, выплюнул сноп дыма и нехотя затарахтел.
Ви повесила автомат на грудь, прикинула — и сразу поняла, что ремень будет натирать грудь самым подлым образом. Она перекинула его за спину, удовлетворённо кивнула сама себе, прочитала коротенькую молитву, адресата которой предпочла не уточнять, выжала сцепление и со второй попытки всё-таки воткнула передачу.
Она крутанула ручку газа.
Мотоцикл дёрнулся, затрясся, и Ви, в полном ужасе, поскакала на этом адском коне в сторону выстрелов, подпрыгивая на кочках и проклиная все решения, принятые за последние полчаса.
— Идиотка. Зачем я это делаю, — билась в голове мысль, отражаясь от стенок черепа и каждый раз возвращаясь в самый центр принятия решений, где, судя по всему, давно поселился вакуум.
18 мая 1940 года. Где-то в полях и перелесках в районе Монкорне, Шампань, Франция.
Тащили Лёху без особого уважения, почти волоком, пиная и подталкивая стволами за всё, что попадалось под руку, и в какой-то момент ему показалось, что он всё-таки умер, а это просто такой странный, плохо организованный загробный мир. Потом его просто бросили — без церемоний, под ближайшие деревья, лицом в траву. Земля пахла пылью, дымом и чем-то кислым, будто война тут уже успела прокиснуть.
Немец с автоматом вдруг наклонился к нему и заорал так прямо в лицо, что Лёхе показалось — сейчас у того лопнут усы и нечищеные зубы повыскакивают от напряжения.
— Ты кто такой⁈ Где остальная ваша группа⁈ Какого чёрта вы тут делаете⁈
Он ткнул стволом почти в глаз — для убедительности, будто до этого убедительно не было.
Лёха медленно поднял глаза, мутно подумал пару секунд — исключительно из вредности — и вяло ответил почему-то по-английски, с тем самым акцентом, который гарантированно бесит всех и сразу.
— British.
Немец отпрянул, словно его укусили.
— Бритиш⁈ — взревел он. — Проклятые островитяне! Чего вам не сидится у себя на этом вашем камне посреди моря⁈
Он размахнулся винтовкой, но вовремя вспомнил, что пленный пока нужен, и ограничился тем, что треснул прикладом ему в живот. Усатый навис над Лёхой всей массой праведного негодования.
— Ничего! — орал он. — Ничего, ты мне за всё ответишь! За всех своих ублюдков! Кишки по веткам развешу!
Лёха кивнул, насколько позволяла голова, понимая немца через слово на третье.
— Как прям, так сразу, — сказал он миролюбиво и тут же подумал, что если его сейчас расстреляют, то исключительно за произношение.
Немец этого, к счастью, не понял.
Перед ними, чуть поодаль, торчала разгромленная «восемь-восемь».
Почти целая — ствол на месте, затвор открыт, словно ожидая очередного снаряда, только прицел разбит вдребезги. И потому вся эта махина теперь смотрелась особенно бессмысленно, как идеально исправный инструмент, у которого выбили глаза.
Вокруг живописно лежали тела — в самых неудачных позах, какие только может придумать человеческая фантазия в состоянии агонии.
Немцев было всего двое.
Один, с винтовкой, встал у Лёхи почти заботливо — расставил ноги, упёр приклад в плечо и наставил ствол прямо ему в грудь.
Второй, с автоматом, пошёл к зенитке. Он шёл медленно, матерясь и размахивая руками. Заглядывал под лафет, пинал сапогом тела, наклонялся к раненым и каждый раз орал в сторону напарника:
— Один!
— Два!
— Семь! Семь, чёртовы британцы!
Он замолчал, потом вернулся и добавил с явным разочарованием:
— Вилли! Бегом к командиру! Доложишь, что зенитчиков всех перебили, трое еле живых. И я взял в плен одного из диверсантов.
Потом он посмотрел на валяющегося Лёху и добавил, злорадно улыбаясь:
— Диверсант тоже ранен. И несколько раз.
Лёха лежал, моргал и старательно собирал мир обратно в одну картинку. Получалось плохо. Голова гудела, тело не очень слушалось, а главное — мысль о побеге выглядела откровенно издевательской. Он попробовал пошевелить рукой — рука пошевелилась. Это уже было обнадёживающе.
Он медленно повернул голову. Немец с винтовкой активно шевелил поршнями, исчезая в листве.
— Семь… Это я удачно поохотился, — донеслось от зенитки.
Лёха перевёл взгляд обратно на автомат. Потом — на ботинки немца. На лицо усатого. Потом на дерево слева. Потом снова на ботинки. И лицо усатого ему совсем не понравилось.
— Суко, если уж сбегать, то сейчас. Потому что дальше будет только хуже, — подумал Лёха.
Он глубоко вдохнул, выдохнул и стал прикидывать, с какой именно глупости начать.
— Ну, — прорычал усатый, доставая нож, — сейчас посмотрим, что у тебя внутри.
18 мая 1940 года. Где-то в полях и перелесках в районе Монкорне, Шампань, Франция.
В этот самый момент, когда нож ухмыляющегося немецкого садиста замер в каком-то жалком сантиметре от глаза нашего смелого, но глупого героя, вдали послышался тарахтящий звук. Не выстрел, не крик — именно звук, знакомый, механический и до боли неуместный в сложившейся ситуации. Звук стал громче, резче, и на другой конец поляны вкатился мотоцикл с фельджандармом за рулём.
Усатый замер. Плотоядно ухмыльнулся в лицо и аккуратно, с сожалением, убрал нож, переложил руки на автомат и повернулся к источнику шума.
И тут Лёха с холодным ужасом узнал торчащие из-под каски жандарма тёмные кудряшки.
— Только не это… — вихрем пронеслась мысль.
Усатый, впрочем, видя знакомую форму, слегка расслабился, но на всякий случай рявкнул:
— Хальт!
И поднял левую руку в останавливающем жесте, как дирижёр, который всё ещё надеется спасти концерт.
Жандарм неловко попытался затормозить. Мотоцикл взбрыкнул, подпрыгнул, наехал на корень, задумался. Руль резко вырвался из рук погонщика, и железный конь кувырнулся, отправив жандарма в короткий, но выразительный полёт — аккурат по курсу усатого.
  
Усатый замер на секунду, а потом громко заржал. Нагло, искренне и с таким удовольствием, что выкрикнул в сторону жандарма длинную тираду — явно что-то крайне обидное, из тех слов, которые переводчики предпочитают опускать.