700 дней капитана Хренова. Оревуар, Париж! (СИ)

К вечеру ему пообещали целый пехотный батальон и противотанкистов. Описц выслушал это обещание без особого энтузиазма, хотя и с надеждой.
Совсем не так он представлял себе войну. В первые дни она была быстрой и почти приятной. Люксембург, лесные Ардены, гул мотора под кронами, ощущение силы и безнаказанности. Они одними из первых переправились через Маас, носились по тылам, стреляли на ходу, сеяли панику во французской пехоте, и всё казалось правильным и простым.
  
А теперь — тишина, кусты и пустая дорога, на которую не хотелось смотреть даже из упрямства. Над зелёной грядой кустов с другой стороны дороги медленно поплыл тонкий дымок — ленивый, уверенный, будто война идет где-то там своим чередом и сюда не собирается торопиться.
— Курт! — крикнул он своему заместителю. — Сходи к зенитчикам, глянь, как они там замаскировались и не надо ли чего. И по пути дай по ушам нашим курящим оболтусам!
Самому идти и выслушивать подколки от люфтваффе ему совершенно не улыбалось. Пусть этим занимается Курт — у него терпение и чувство юмора толще брони.
18 мая 1940 года. Где-то в полях в районе Монкорне, Шампань, Франция.
Лёха полз сквозь кусты, как человек, который уже сто раз пожалел о своём жизненном выборе.
— Вот был бы менеджером! С девяти до пяти! Хороший дом, хорошая жена… еб***т мозг… тьфу, ты! Никакого расстройства нервов в смысле! — шипел наш герой, пробираясь сквозь заросли колючек, — Говорила же мне бабушка, Лёша! Слушай, что тебе учительница говорит! Умным будешь! Бухгалтером! А ты кем стал? Бу-хером!
Ветки французского «бокажа», что на русский правильно переводящиеся как колючие, зелёные еб***ня, цеплялись за рукава, кололи шею, норовили выдрать клок волос или, напоследок, оставить автограф в виде царапин.
— Да чтоб вас… — шипел он вполголоса, — кто вас тут насажал, садоводы хреновы…
Кусты, разумеется, не извинялись. Они мстили молча и методично.
Лёха остановился, осмотрел свой МП-38 с тем выражением лица, с каким обычно смотрят на подозрительную еду в городской столовой.
— Блять… надо же такое придумать…
Он повертел его в руках увесистую желазяку, нащупал предохранитель, с трудом нашел кнопку и выдернул магазин, попытался представить, как из этого вообще стрелять.
— Как… как этим можно попасть? И главное — куда?
Автомат выглядел так, будто его проектировали люди, искренне ненавидящие стрелков. Короткий, тяжёлый, без нормального упора, с вертикальным магазином, словно созданный для того, чтобы в критический момент жить своей собственной жизнью.
— Бл***ть, — в сердцах высказался наш герой.
Левая рука никак не хотела находить место, за которое было бы удобно держать этот пистолет-пулемёт. В итоге она устроилась, обхватив какой-то округлый кожух позади магазина.
— Ну так себе, — подумал избалованный штурвалом и гашетками самолёта попаданец, пытаясь устроить раскладной приклад на плече. — Ни калаш. Ни разу!
Лёха осторожно выглянул из-за кустов.
Перед ним, метрах в тридцати-сорока, торчала задница здоровенной немецкой зенитки — уверенная, тяжёлая, занятая только собой.
— Рабочая обстановка. Почти уют! — зло сплюнул наш попаданец.
Махина жила своей размеренной, деловой жизнью, без суеты и лишних движений.
Расчёт немецкой восемь-восемь работал, как хорошо смазанный механизм, и Лёха смотрел на это с мрачным расстройством. Два наводчика, по разные стороны ствола, вцепились в маховики так, будто приклеились к ним намертво. Для них остальной мир исчез совсем и сузился до перекрестья прицела, за пределами которого ничего уже не имело значения.
Заряжающий работал быстро и без лишних движений, закидывая унитары в пасть пушки с видом автомата, давно забывшего, что он человек. Установщик дистанционной трубки стоял спиной к Лёхе, и что именно он делал, было не разобрать, видна была только уверенная, отработанная до рефлекса суета рук.
Чуть в стороне маячил командир с биноклем, зато орал он так, словно именно его голос, а не механика и расчёт, заставлял эту махину стрелять. А позади метались ещё пятеро, а то и шестеро подносчиков, челноками таская тяжёлые снаряды от аккуратного штабеля, сложенного метрах в двадцати.
— Да где же на вас патронов столько набрать! Жаль МГ пришлось бросить! — в сердцах высказался наш герой, отгоняя противную мысль в голове. В «Шмайсере», если его память не врала, было около тридцати патронов, и на этом веселье обещало закончиться. У него была ещё одна граната-колотушка и пара снаряжённых магазинов, но его грызло дикое сомнение в способности шустро их поменять…
А тут перед ним суетилось человек десять, а то и больше и наверняка где-то впереди сидело пехотное прикрытие, а то ещё и с пулемётом.
Рядом со штабелем унитаров, стояли винтовки расчета, аккуратно составленные в пирамиду и ждали своего часа спокойно и терпеливо, как всё немецкое, уверенное, что стрелять им сегодня не придётся.
Лёха спрятался за тощеньким деревом, попытался поудобнее устроить автомат, глубоко вдохнул и выбрал цель — наводчиков. Самых сосредоточенных. И самых опасных.
— Ну, родные… ловите! — прошептал он и нажал на спуск.
МП-38 тут же ожил и попытался вырваться, как здоровенная и злая рыба на крючке.
Лёха стрался стрелять короткими очередями, отсекая по два–три патрона. Во всяком случае, ему очень хотелось верить в это. Мысль о почти полном отсутствии отдачи мелькнула где-то на краю сознания и даже успела порадовать, прежде чем её вытеснили более насущные соображения.
Первая очередь ушла мимо и разнесла прицел левого наводчика. Тот дёрнулся назад, и Лёха, не раздумывая, повторил. Теперь поперек серой спины вспухли аккуратные фонтанчики попаданий.
Правого он выцеливал чуть дольше. Тот склонился к прицелу, частично прикрытый стволом, и выглядел куда менее удобной мишенью. Но и он дёрнулся после двух коротких очередей, исчезая за пушкой. Расчёт, словно в замедленной съёмке, начал поворачиваться к источнику огня.
Лёха сдвинул ствол и стал бить короткими очередями в сторону командира, заряжающего и прочих немецких участников представления. Заряжающий застыл на секунду, потом стал медленно валиться вбок. Подносчики наконец поняли, что происходит, и стали разбегаться в стороны, часть из них дёрнулись к винтовкам.
Время стремительно утекало. Наш товарищ мысленно плюнул и зажал спуск, поливая длинной очередью толпу немецких зенитчиков. Автомат забился в его руках, разбрасывая пули не хуже зажмурившейся Ви, и Лёха, стиснув зубы, отчаянно пытался удержать его хотя бы в общем направлении зенитки, понимая, что теория закончилась, а практика, как всегда, оказалась злее и куда более беспощадной.
Жёстко клацнул затвор. Лёха склонился за деревом, выдёргивая пустой магазин и судорожно меняя его на полный.
Наступила звенящая тишина, в которой сразу слышно всё лишнее. Где-то за зениткой раздавались слабые стоны — неровные, злые, будто война ещё не решила, кого отпускать, а кого нет. Лёха наконец справился с магазином, взвёл затвор и осторожно выглянул из-за деревца, стараясь выглядеть частью пейзажа и не провоцировать судьбу.
Картина оптимизма не внушала.
Вокруг зенитки валялись тела, но их было как то мало на его взгляд, зато воздух стоял плотный, пропитанный запахом сгоревшего пороха и ещё чего-то такого, о чём лучше не думать.
Он решил, что на сегодня представление окончено, и собрался уже вылезти из-за дерева и глянуть на зенитку, как из-за штабеля ящиков хлопнула винтовка. Пуля чиркнула по коре над его головой — аккуратно, почти воспитанно, напоминая, что аплодисментов за его выступление не будет.
  
Лёха инстинктивно втянул голову в плечи и откатился в сторону, отметив про себя, что тишина, как и всё хорошее на этой войне, долго не живёт.
18 мая 1940 года. Где-то в полях в районе Монкорне, Шампань, Франция.
Сначала обер-лейтенант Хорст Описц увидел пыль, медленно расползающуюся над дорогой широкой, ленивой полосой. Потом из неё стали выползать силуэты, и обер-лейтенант автоматически начал считать.