700 дней капитана Хренова. Оревуар, Париж! (СИ)

18 мая 1940 года. Сарай на безлюдной ферме, где-то в районе Венси-Рёй-Э-Маньи, пригород Монкорне, Шампань, Франция.
Она прижалась к нему всем телом и даже по-хозяйски закинула на него ногу, устроившись как кошка — разве что не начала мурлыкать. Хотя, возможно, и мурлыкала, просто Кокс этого уже не слышал, проваливаясь в мягкую дремоту после такого активного дня и ещё более активного вечера. Ночь была тёплой, сено пахло летом и чем-то давно забытым, а где-то внизу, под крышей, мир тихо делал вид, что войны в нём нет.
  
— Иногда я просто уверена, что ты не австралиец, Кокс, — протянула она тягучим голосом.
Лёха вздрогнул и вывалился из сладкой полудрёмы, как человек, которого внезапно позвали по имени в пустом зале.
Они устроились на ночлег на заброшенной ферме. Мотоцикл спрятали внизу, в сене, сами забрались наверх, под балки, где даже страхи звучали тише.
— Конечно! Я же эльф!
— Ослик ты ушастый, а не эльф! Мне кажется, ты мог быть финном… Хотя нет, они слишком медленные для тебя. Точно! Ты, Кокс, русский! Признавайся!
— Конечно, я русский, но почему? — поинтересовался Лёха, ошарашенный такой извращённой логикой сознания, приведшей, тем не менее, к правильному результату. Он уставился в темноту так, будто она могла дать ответ.
— А я была на Зимней войне. Сначала у финнов, а потом и у Советов. У них, также как у тебя, тараканы в голове. И они вешают макароны на уши!
— Лапшу вешают на уши.
— Да, да! Такие макароны, плоские… — радостно продолжила она. — И ещё у них есть загадки: Они строят домики без окон и дверей. И это… суют корнишоны в задницу. Угадай зачем?
— Корнишоны?.. В заднице? — Лёха окончательно проснулся и приподнялся на локте.
Он на секунду задумался и вдруг заржал как конь. Сна уже не было ни в одном глазу.
— Подожди… «Без окон, без дверей — полна ж***па огурцов»?
— Ну вот! Я так и говорю! — обрадовалась она. — А ещё они туда отвёртку засовывают! Зачем, Коксик, а?
— Шило в жопе, — фыркнул Лёха, давясь смехом. — Чтобы сидеть было трудно.
Она торжествующе кивнула.
— Вот! Я же говорю — ты русский! У тебя тоже шило в жопе! — она сделала паузу, подбирая слово, — В тебе есть…безбашенность. И полное отсутствие страха. И тупое упрямство.
— Слабоумие и отвага? — осторожно подсказал Лёха.
Она тихо рассмеялась и кивнула, прижимаясь крепче.
— Вот. Именно. Ты смелый, но глупый. Глупый, как ребёнок.
— Это комплимент или диагноз? — вздохнул он.
— Это наблюдение, — ответила она, зевая. — Но, если честно, мне с тобой почему-то спокойно.
Штирлиц как никогда был близок к провалу — не иначе за ним тащились лямки парашюта, иронично подумал Лёха, но не стал ничего говорить вслух. Он нежно чмокнул её в нос, аккуратно поправил сено под её нежной попой и подумал, что иногда случайные наблюдения оказываются самыми точными.
18 мая 1940 года, замок Шлосс-Дик, район Гревенблох, земля Северный Рейн — Вестфалия, Германия.
В штабе 8-го авиационного корпуса было душно, пахло табаком, картами и аккуратно сдерживаемым торжеством. Карта Франции на стене уже напоминала не стратегический документ, а плохо залеченный синяк — крупные синие стрелки перекрывали небольшие красные без всякого стыда.
Генерал авиации Вольфрам фон Рихтгоффен, двоюродный брат аса Первой мировой войны Манфреда фон Рихтгоффена, а ныне командующий 8-м авиационным корпусом Люфтваффе, стоял у стола, сложив руки за спиной, и удовлетворённо смотрел в окно на разившееся вокруг озеро и улыбался. Франция наконец начала выглядеть так, как ей и полагалось — в немецкой транскрипции.
— Бедняга Мёльдерс, — вздохнул начальник штаба, оберстлейтенант Герман Похер, сухой и точный офицер, отвечавший за всю оперативную механику корпуса в этой войне, листая бумаги. — Вы же слышали его прозвище в эскадрилье — хер-генерал?
Рихтгоффен не обернулся.
— Если это снова что-то непечатное, я предпочту не знать.
— Он Vati. («Папаша», нем.), — добавил начальник штаба почти с нежностью.
Рихтгоффен хмыкнул.
— Хер Генерал, — осторожно продолжил штабист, — Три разбитых самолёта за три дня, А теперь ещё и травма головы. Похоже, контузия.
— Контузия? — Рихтгоффен наконец повернулся.
— Врачи хотели оставить его на неделю в госпитале, без полётов, потом — врачебная комиссия… — штабист сделал паузу. — Но он сбежал в часть.
— Конечно, сбежал. От наших врачей кто хочешь сбежит, теряя тапки. — спокойно сказал Рихтгоффен. — И потом это же Мёльдерс. Даже если его запереть в госпитале, он начнёт сбивать самолёты плевками из окна палаты.
Начальник штаба кашлянул.
— Возможно, разумно временно перевести его на более спокойную работу. Например… в бомбардировщики.
Рихтгоффен медленно поднял бровь.
— Вы предлагаете пересадить его на летающую лопату? — он даже не скрывал удивления. — на Heinkel сто одиннадцатый? Это жестоко и несправедливо.
— Я лишь предположил…
— У него уже девять подтверждённых побед, — перебил Рихтгоффен. — Семь британских и две французских. И это мы не считаем его испанский вояж. И Железным крестом первого класса, — он снова прошелся к окну и вгляделся в другой берег озера, — кого попало не награждают.
Начальник штаба осторожно улыбнулся.
— Дадим ему десять дней, — отрезал Рихтгоффен. — Если за это время он не разобьёт всё, что у нас летает, — будем считать, что он выздоровел.
К 27 мая 1940 года Вернер Мёльдерс довёл личный счёт до двадцати сбитых французских и британских самолётов и стал первым лётчиком Люфтваффе, награждённым Рыцарским крестом.
В штабе это сочли убедительным медицинским заключением.
18 мая 1940 года. Сельские дороги где-то в районе Венси-Рёй-Э-Маньи, пригород Монкорне, Шампань, Франция.
Утро началось с простой и несколько нервической мысли, до которой Лёха дошёл не сразу, а с тем особым запозданием, с каким доходят самые очевидные вещи.
— До тебя всё доходит, как до жирафа! — констатировала Вирджиния, уперев руки в бока.
— Как до страуса! — машинально возразил задумавшийся Лёха. — У нас нет жирафов, а вот страусов сколько угодно.
И было с чего.
Объяснять человеку, как стрелять из пулемёта, оказалось куда сложнее, чем стрелять из него самому. Особенно если этот человек смотрит на оружие с выражением настороженного недоверия, словно на крупное, потенциально опасное и злопамятное животное.
Ви сидела в коляске, нервно сжав MG-34 обеими руками, и держала его так, будто он мог в любой момент ожить, огрызнуться и укусить.
— Ну что ты, маленький, давай, не упрямься… — к полному изумлению Лёхи шептала молодая женщина, пытаясь передёрнуть затвор.
— Сначала предохранитель. Потом затвор. Предохранитель! Затвор! И короткая очередь. Короткая. Не жми на курок, как будто тебе должны денег и не отдают.
— А он громкий? — с сомнением уточнила Ви, не сводя глаз с пулемёта.
Наш герой тяжело вздохнул.
Когда дело дошло до практики, они нашли пустое поле, зарядили в ленту пять патронов — и тут внезапно выяснилось, что перед каждым нажатием на спуск Ви инстинктивно, но с поразительным усердием зажмуривается, словно собирается шагнуть с вышки прямо в холодную воду.
Пулемёт, впрочем, вёл себя именно так, как и следовало ожидать от инженерного детища сумрачного тевтонского гения. Безупречно, хладнокровно и с полным равнодушием к человеческим нервам, которое отличает хорошо сделанную немецкую машину. В какой французский пейзаж улетели немецкие пули, можно было только гадать.
Затем они попробовали женское руление мотоцикла с коляской.
  
Немецкие военные полицаи поделились с ними стандартным армейским мотоциклом BMW R12 — суровым, угловатым и совершенно не подготовленным к встрече с женской логикой эмансипированной журналистки. В прошлой жизни Лёха был байкером, гонял и на «спортах», а, повзрослев, и на чопперах, но ручка коробки передач справа от бака, почти как у автомобиля, озадачила даже его.