"Святые" 90-е Пионер. Том III (СИ)

— Что за бред? Чтобы я, Анатолия Борисовича? А этого следователя вашего я даже не знал никогда.
«Не надо выкручиваться, он вас допрашивал в районном отделе не так давно»
— А-а, вы про опухшего такого? С мешками под глазами?
«Да, значит отпираться не будете?»
— Буду конечно. В том отделе я видел его первый и последний раз.
«Что он от вас хотел?»
— Я сам толком не понял, расспрашивал о моих передвижениях, интересовался автомобилем. Откуда взял, на кого оформлен.
  
Мент который был у меня за спиной вышел вперед, и оба отвернувшись, долго о чем-то говорили. Лиц я не видел, догадался по жестам и движениям тел. Потом оба синхронно обернулись, позыркали друг на друга, снова на меня, и сняв наручники, покинули палату.
«Вот и славно» — подумал я, а может и вслух сказал, для меня сейчас это было одинаково. Глухая тетёрка — так бабушка говорила.
Полежав ещё сколько-то, мне захотелось в туалет, и когда я встал — не без помощи медсестры, понял что ещё не так здоров как хотелось бы. И самое главное, мне толком никто не мог объяснить сколько я здесь лежу, кто меня сюда привез, ну и вообще, выдать хоть какую-то информацию. Спрашивать-то, я спрашивал, и мне даже отвечали, но толку? Я ж не слышал ничего. А заморачиваться с писаниной никто не хотел.
К вечеру — а о времени я догадывался по освещенности окна с матовыми стеклами, дверь открылась — и вошёл Гусь. Его прыщавое лицо светилось радостью.
— Ничего не слышу, ручку и бумагу спроси у сестры. — с ходу посоветовал ему я, и следующие два часа смотрел как Гусь старательно корпит над письмом. Переводя с неграмотного на русский, удалось узнать следующее.
Бомба была в гробу, взорвать хотели меня, и хорошо ещё что пошел я уже под конец, когда народ разошелся. Остались только самые близкие, они и пострадали больше всех. Девять человек сразу наглухо, — среди них мать Стаса, ещё двое в больнице умерли. Бомбу болтами начинили, поэтому раненых много. Афганцы мои частью разбежались, но костяк занял оборону в Патринском доме. Всё это время — а провалялся я почти двое суток, парни дежурят у больнички. Внутрь их не пускают, так они в машине напротив входа сидят.
«Выслушав» Гуся, я ещё раз попробовал подняться. Вышло получше, но о том чтобы прямо сейчас покинуть палату, не было и речи. Максимум на что я мог рассчитывать, походы до туалета, а если повезёт, то в конец коридора, к окошку. А потом, когда Гусь ушел, медсестра еще и уколы какие-то сделала, дала горсть таблеток, отчего я как-то незаметно вырубился. Думал проснусь, если лучше станет, свалю всё же.
Но когда проснулся, а проснулся от холода, подумал что всё ещё сплю.
Сырость и темнота. Под спиной — бетон, шершавый и мокрый, ощущения не из приятных. Похоже на подвал.
Попытался пошевелиться — верёвки впились в лодыжки. Руки онемели за спиной. В горле встал ком — не от страха, от злости.
Кляпа нет. Значит, кричи не хочу.
Но зачем кричать? Наверняка здесь только крысы да пауки.
Совсем близко приоткрылась дверь. В луче фонаря мелькнули сапоги — армейские, с начищенными носками. Человек присел рядом, направив фонарь мне в лицо.
Зажмурившись, я попытался рассмотреть «гостя», но не преуспел — свет бил в глаза, холодный и резкий, словно прожектор. Я щурился, но всё сливаясь в одно слепящее пятно. Запах пыли и металла щекотал ноздри.
Меж тем в дверь зашёл ещё один. Подхватив с двух сторон, меня дёрнули вперёд, и я споткнулся о порог, ударившись коленом о бетон. Потащили наверх, волоча по грязным ступеням. Десять ступеней — каждая отдавалась болью в рёбрах. Потом короткий коридор: стены облупившейся краски, потолок низкий, провода жгутами. Ещё одна дверь, ржавая, со скрипящими петлями. Обстановка прямо как на заводе — успел подумать я, прежде чем меня выволокли наружу.
Ну точно, обычный токарный цех. Станки рядами, козловой кран, стеллажи.
Незнакомый лысый мужик на стуле. Что-то говорит, шевеля тонкими губами, но я, понятно, ни черта не слышу.
Надо бы объяснить, что я оглох, но его лицо — мясистое, с обвисшими щеками и бородавкой над бровью — вызывало отвращение. Рука сама сжалась в кулак, и захотелось ему вмазать.
Но вмазали мне. Резко так, под рёбра, выбивая из легких воздух. Горло сжалось, глаза застилали слёзы. Не удержавшись, почти рухнул на пол, но двое схватили подмышки, потащили к стойке. Руки вывернули за спину, верёвка врезалась в запястья. Повис, как мешок с картошкой, пальцы сразу же онемели.
Незнакомец подошёл, прищурившись. От него пахло потом и табаком. Рот открывался и закрывался, будто он говорил под водой. Невысокий, в потёртой кожанке, с золотым клыком вместо зуба.
Не дождавшись реакции, он махнул рукой, подзывая ещё одного, и этого я кажется знал. Уголовник из ресторана, то ли Зверь погоняло, то ли Вепрь. Тот который с парашником бухал. И судя по тому как он смотрел на меня, узнавание было взаимным.
Лысый сказал ему что-то, потом повернулся ко мне, и в течении минуты примерно, беззвучно открывал рот.
— Не слышу… — пробормотал я, но во рту пересохло, и получилось не очень. Во всяком случае никто на моё признание не отреагировал.
Думал бить дальше будут, но лысый сказал что-то, и все дружно ушли, оставив меня висеть.
Крепился сколько мог, но контузия, плюс общее состояние организма, заставили отключиться.
Сколько пробыл без сознания, не понял. Очнулся от резкого холода, оно и так не жарко в цеху, а тут ещё и водой облили. Глаза открыл, лысый стоит в метре, и опять ртом своим беззвучно хлопает.
Хотел сказать что не слышу, а он мне кулачком своим прямо в лицо ткнул, потом схватил трубу, и ещё дважды по рёбрам съездил. Сломал — не сломал, не знаю, но больно было так, что я снова вырубился.
Пока в отключке был, снились родители. Мама на кухне чай пьет, а отец возле форточки курит. Пепельница хрустальная на подоконнике стоит, он в нее пепел стряхивает.
Я вроде подойти хочу, а не пускает что-то, словно стена невидимая. Кричу, но они внимания не обращают, а тут вдруг звонок в дверь, подхожу, в глазок заглядываю, а там Шухер. Открываю, он стоит молча, потом вдруг улыбается, и тянет меня куда-то.
Очнувшись, какое-то время не шевелился, пытаясь разделить воспоминания: гроб, вспышка, черная земля, и… его лицо. Шухер. Тот, чья рука толкнула меня в яму за мгновение до взрыва. Но он же умер? Нет? Он и Бондарь?
Мысли путались, цепляясь за обрывки логики. Если они инсценировали смерть — зачем? И почему меня не предупредили? В ушах звенело, словно кто-то бил в наковальню внутри черепа. Тогда в машине был кто? Следак?
Ну да, если он, а я рядом проезжал, свидетели могли номер запомнить, отсюда и подозрение.
Получается если жив Шухер, значит жив и Бондарь.
Совсем чушь какая-то. Зачем им тогда прятаться? Зачем меня одного оставлять?
Открылась дверь, по стене проползла тень. Узкие черные берцы с коричневыми шнурками, запах табака — узнал раньше, чем увидел лицо. Шухер. Весь побитый, на виске — свежий багровый шрам, будто кто-то провел по кровавому слепку пальцем. Ухмыльнулся, доставая нож.
Прирежет. Мелькнуло с идиотской ясностью. Но лезвие лишь скользнуло по веревкам. Когда он взвалил меня на плечо, я успел разглядеть цех: длинные ряды станков, груды металлолома, бочки с облупившейся краской, на стене — плакат «Слава КПСС» с надорванным углом. Вроде говорил он что-то на ходу, я это чувствовал, но что именно, не слышал, а потом опять отключился.
Очнулся уже в горизонтальном положении на чем-то достаточно мягком. Пошевелился, руки не связаны, ноги тоже. Вокруг полумрак, лампочка под потолком едва светит. Попробовал сесть, тело отдалось болью. Ноги, ребра, шея, живот — проще перечислить что не болело, — зубы наверное, да волосы. Встать не смог — ноги подкосились. Так и остался, опираясь на локоть. Комната: потолок низкий, стены из голого бетона. Стол, топчан на котором лежу, шкафчики для спецодежды — замки сорваны.
  
Каптерка?