"Святые" 90-е Пионер. Том III (СИ)

Я кивнул Михе, и он, плечом вперёд, толкнул дверь в кабинет директора. Она распахнулась с грохотом, ударившись об ограничитель.
А в кабинете… там был настоящий аншлаг. Совещание в самом разгаре, или просто собрались по какому-то поводу, но народу набилось — не продохнуть. Реально. Большой дубовый стол был завален бумагами, вокруг него и вдоль стен сидели и стояли человек пятнадцать — мужчины в костюмах и галстуках, пара женщин. Воздух спертый, пропитанный запахом табака, одеколона и бумажной пыли. Все обернулись на грохот, разговоры смолкли. На лицах — смесь недоумения, раздражения и зарождающегося страха.
  
— Кто вы такие⁈ — рявкнул здоровый, крепко сбитый мужик в дорогом костюме, стоявший ближе всех к дверям. Видимо, кто-то из руководства охраны или просто решивший проявить инициативу. Он рванулся было вперед, сжав кулаки. Но не успел сделать и двух шагов. Слава, как тень, оказался рядом. Приклад автомата коротко, сочно хлопнул по лицу. Здоровяк захрипел, кровь брызнула из носа, и он рухнул на ковер, зажимая лицо руками.
— Спокойствие, господа! Товарищи! Спокойствие! — выйдя вперед, я поднял руку, призывая к молчанию. Автомат висел на ремне, но моя поза и лица вошедших за мной пацанов говорили сами за себя. В кабинете воцарилась гробовая тишина, нарушаемая только тяжелым дыханием и стоном сбитого с ног. — Вопрос к вам один. Кто здесь главный?
Все молчали, переглядываясь, опуская глаза. Пришлось повторить, медленно и отчетливо, оглядывая присутствующих:
— Главный. Где?
— Я… — тихий, неуверенный голос прозвучал из угла. Оттуда вышел, буквально выполз из-за спины более крупного соседа, невысокий, тщедушный мужичонка. Лысоватый, в мешковатом пиджаке, с нервно бегающими глазками. Он поправил очки.
— Директор? — уточнил я.
— Директор. Иван Петрович Марецкий, — он попытался выпрямиться, но выглядело это жалко.
— Заместитель есть? — спросил я, переводя взгляд на остальных.
Плюгавый директор невольно покосился на плотного, краснолицего толстяка в сером костюме, сидевшего напротив него за столом. Тот сжался, стараясь не встречаться ни с чьим взглядом.
— Он? — уточнил я, указывая подбородком на толстяка.
Директор, глядя в стол, кивнул. На лбу у него выступил пот.
— Хорошо. Значит, слушай сюда, заместитель, — я сделал шаг к нему. — Теперь ты тут всем рулишь. Временное исполнение обязанностей. Понятно?
Толстяк поднял на меня испуганные глаза, потом неуверенно перевел взгляд на директора.
— А как же… Иван Петрович? — выдавил он.
— Иван Петрович… — я обернулся к директору, — … уходит на больничный.
— Но позвольте! — вдруг взвизгнул плюгавый Иван Петрович. Почуяв реальную угрозу отлучения от кормушки, он аж покраснел от нахлынувшей смеси страха и ярости. — Я не болен! Я прекрасно себя чувствую! Это безобразие! Я требую… — Он сделал шаг вперед, выпятив впалую грудь, и с какой-то животной, отчаянной силой кинулся отстаивать своё место, своё право. Видимо, решил, что бумажник и должность — достаточная защита.
Раздался резкий, оглушительный БАХ! в замкнутом пространстве кабинета. Эхо ударило по ушам. Иван Петрович вскрикнул — коротко, по-заячьи — схватился за правое бедро и рухнул на пол, закатывая глаза от боли и шока. По светлому ковру быстро расползалось алое пятно.
— Теперь болен, — констатировал в наступившей ледяной тишине Слава, плавно опуская еще дымящийся ствол автомата. Его лицо оставалось каменным.
Я поморщился. В мои планы не входило никого калечить, особенно так наглядно. Грязь, крики… Но что сделано, то сделано. Эффект, надо признать, достигнут моментально. В кабинете не слышно даже дыхания. Все замерли, вжавшись в кресла и стены, лица побелели, как мел. Даже толстяк-зам, казалось, перестал дышать. Ну что ж, так тоже неплохо, — мелькнуло в голове. Теперь сомнений в серьезности намерений не останется.
— Итак, заместитель, — мой голос прозвучал особенно четко в этой тишине, нарушаемой только сдавленными стонами директора на полу. — Слушай сюда внимательно. Сегодня же. До конца рабочего дня, заправишь топливом все автозаправки города. Все. Без исключений. И цены… — я сделал паузу, — … поставишь. Скажем, впятеро ниже обычных. Усек?
Толстяк замотал головой, кивая так часто, что щеки заплыли.
— Усёк! Усёк! Будет сделано! Честное слово! — голос его дрожал, на лбу блестел пот.
— Молодец. Проверю, — пообещал я. — Лично. Если что не так… — я бросил взгляд на корчащегося на ковре Ивана Петровича, и зам тут же кивнул еще раз, понимающе и испуганно.
Задерживаться дальше не было никакого смысла. Все хорошо в меру, и шок должен был перевариться в приказ к действию. Мы так же дружно, без лишних слов, ретировались тем же путем: через приемную, где секретарша сидела, окаменев, мимо всё ещё стоявшего у окна перепуганного чиновника в коридоре, на балкон, и вниз по скрипучей пожарной лестнице. Автомобили ждали с работающими моторами.
— Думаешь, сделает? — хмуро спросил Гусь, когда уже выезжали через тот же боковой въезд, мимо вахтерской будки и запорожца из багажника которого доносилось приглушенное постукивание. Он смотрел в лобовое стекло, лицо напряженное.
— Нет, конечно, не сделает, — пожал я плечами, глядя на мелькающие за окном корпуса завода. — Ни за что. Не тот уровень решений. Да и трусоват.
— Не понял? — Гусь обернулся ко мне, нахмурившись. — Зачем тогда было? Цирк?
— А что тут непонятного? — я усмехнулся без веселья. — Не сделает, но хозяину доложит. Тот должен меры принять, засветиться.
— Если не примет, если не засветится?
— Тогда толстяка поменяем. На следующего зама. Если и тогда не проймет, тогда еще на кого-нибудь.
— И что… так всех пока не перестреляем? — в голосе Гуся прозвучало недоумение.
— Типа того, — равнодушно ответил я. — Пока не найдем того, кто на самом деле рулит этой махиной.
— Может, как-то иначе? — спросил Гусь, почти умоляюще. — Без этого… — он кивнул назад, в сторону здания, где остался человек с простреленной ногой. Я понимал его, одно дело воевать с бандитами, с теми у кого есть оружие, и совсем другое вот так, с «гражданами».
— Как? — я посмотрел на него прямо. — Ты видел их? Чинуши. Крысы. Они понимают только один язык. Язык силы. Или страха. Кто сильнее, кто безжалостнее — тот и прав. Другого здесь не дано. Забудь про «иначе».
Машины, набирая скорость, вырвались за пределы завода, оставив за спиной серые корпуса, дымящие трубы и гнетущее ощущение. В салоне девятки повисла тишина, нарушаемая только гулом двигателя и свистом ветра в неплотно прикрытом окне.
— Думаю, в следующий раз нас будет ждать не просто вахтер… — процедил Миха — Рота солдат, минимум.
Его голос звучал глухо, без обычной бравады. В нем слышалась усталость и трезвая оценка последствий. Мимо мелькали обшарпанные заборы, разноцветные гаражи окраины.
— Рота не рота, — ответил я. — Но какое-то количество… да, наберут. Без проблем. У них деньги есть. Им есть что охранять.
Миха резко повернул голову, его взгляд, колючий и требовательный, впился в меня:
— И как тогда? А? Как мы к директору проберемся, если там уже будут ждать, с автоматами?
Я медленно выдохнул пытаясь не «взорваться». Его вопрос, такой наивный в этой реальности, сорвал последние предохранители.
— Ты сейчас серьезно спрашиваешь «как»? Ты думаешь, мы пришли сюда чай пить и вежливо просить? «Как»? Очень просто, Миха! Так же, как сегодня! С боем! Проломим, если не пустят! Перестреляем, если полезут! Или ты вдруг струсил?
С заднего сиденья, из облака сигаретного дыма, донесся глухой, усталый голос Гуся:
  
— Это же власть, Дим… — Он произнес это не как утверждение, а как констатацию тяжелого, неоспоримого факта.
— Не смешите меня, парни! — я перебил его, чувствуя, как адреналин снова подкатывает к горлу. — Какая они власть сейчас? Вы же видели их там, в этом кабинете? Своими глазами! Это же кучка перепуганных, жирных шавок! Трусливых шакалов, которые привыкли, что за их спиной стоит огромная, неповоротливая государственная машина — милиция, суды, армия, вся эта бюрократическая махина. Они десятилетиями прятались за её спиной, чувствуя себя неуязвимыми! Они делали всё, что им заблагорассудится, потому что знали — машина их прикроет, защитит, накажет любого, кто посмеет выступить против них! — Я ударил кулаком по скрипучей пластиковой панели. — Только теперь — ВСЁ! Конец сказке! Государства больше НЕТ! Машина сломалась, Гусь! Распалась! Остались только ржавые шестеренки и горючее для тех, кто смелее! Власть теперь — это не бумажки с печатями! Власть теперь — это ТЕ, у кого сила! У кого оружие! У кого решимость взять то, что нужно! А сила — у нас. — Я посмотрел на Мишин затылок, потом обернулся к Гусю. Его лицо в полумраке заднего сиденья было неразличимо, только тлеющий кончик сигареты. — Если мы, конечно, не струсим. Не сядем в уголок и не будем ждать, пока эти шавки сожрут все остатки.