Призраки воды (СИ)
— Какая же я дура. О господи. Не говорите никому, пожалуйста. Я вроде как считаюсь разумным человеком, ученым.
— Не волнуйтесь. Я никому не скажу, честное слово. Да и не такой уж я и спаситель. Сначала перепугал вас до смерти своими воплями “Стойте!”. Странный мужик шляется среди могил каменного века! — Он качает головой и смеется, дыша элем. — Да, надо что-то с этим сделать, закрыть шахту как следует. Я просто растерялся, когда увидел, что вы направляетесь прямиком сюда. — Он весело хмыкает. — Ну что, пошли домой? У меня есть фонарик, он нас поведет. К то му же я умею пугать росомах.
— Боже мой. Да. Идемте.
Без Майлза Тьяка я, наверное, медленно утонула бы, так что я радуюсь, когда он берет меня за руку и обводит вокруг скопления валунов. В парке он отпускает мою руку.
Когда мы приближаемся к угрюмому Балду, я поворачиваюсь к своему подвыпившему спасителю:
— А вы почему бродите по пустоши по ночам?
Майлз неуверенно улыбается. Теперь я вижу, что он по-настоящему привлекателен — неброско, сдержанно красив. На вид лет тридцать пять. И в нем нет брутальности Малколма Тьяка.
— Я тут на пару ночей.
— На выходные?
— Заглянул в “Сарацин”, выпил несколько кружек, за руль сесть не могу, к тому же я люблю ходить пешком. Если знаешь дорогу и у тебя есть фонарик, такая прогулка бодрит. Смертельный исход необязателен.
Я позволяю себе рассмеяться. В основном от облегчения. Мы входим в теплую кухню. Майлз включает свет, а потом — кофеварку.
— Значит, брат сказал, чтобы вы пожили здесь? — спрашивает Майлз.
— Получается, что да. Пока не знаю, где мне поселиться.
— Выбирайте главную гостевую комнату. Почтенное место! Если вам нужно, хм, освежиться, то это вторая дверь по правую руку на втором этаже. Там прекрасная большая ванна.
Мысль более чем привлекательная.
— Спасибо.
— А потом спускайтесь, выпьем чего-нибудь. Вайсбир, шнапс… Или джин. Часов в семь.
Я слишком устала для дальнейших разговоров, потому, взяв сумку, отыскиваю телефон и направляюсь к лестнице. Медлю в замешательстве, словно забыла, где гостевая комната. Оборачиваюсь. Смотрю на ярко освещенную кухню — сияющий прямоугольник двери, окаймленный темнотой. Майлз оживленно говорит по телефону, лицо хмурое, даже сердитое. Как ни крути, посторонняя женщина едва не погибла в шахте, принадлежащей его семье. Ничего хорошего Тьякам это не сулит. Конечно, он звонит предупредить: “Мы обязаны запечатать шахту”. Надеюсь только, что моего имени он не упоминает.
Я поднимаюсь, иду по коридору, вот и вторая дверь справа. Я пропустила ее, когда обходила дом, и с тревогой думаю, что за дверью может оказаться какой-нибудь затянутый паутиной готический кошмар. Но нет. Здесь красиво, даже роскошно, современная, со вкусом подобранная мебель, жизнерадостные абстрактные картины с намеком на море, а ванная очень уютная, не хуже, чем кухня. Оглядывая все это, я испытываю легкое чувство вины. Роскошь не моего уровня. Я чувствую себя как человек в гостинице, которую он не может себе позволить и потому старается не думать о счете.
Я набираю ванну и погружаюсь в душистую пену, гоня прочь страшные воспоминания этого дня. Потом заворачиваюсь в большое мягкое полотенце и ложусь на кровать, ненадолго, на пару минут. Свет тускнеет…
Просыпаюсь в полутьме, внезапно. Ощущаю дискомфорт от того, что уснула в непривычное время. Не сразу понимаю, где я. Сколько времени? Проспала, наверное, часов шесть. Или десять. И сейчас часа три ночи. Что меня разбудило?
Голоса. Вот что. Я слышу тихий гул голосов. Словно привидения обдумывают, будить меня или нет.
А потом до меня доносится звон бокалов. Где-то пьют.
24
Вхожу. Пьют что-то крепкое. Я понимаю это по настроению, царящему в гостиной. Я сажусь на предложенное место. Тут все домочадцы, а также сосед по имени Сэм, с которым я уже знакома, — он улыбается мне через всю огромную комнату.
Рядом с ним на громадном диване сидит Малколм, вид скучающий. Молли устроилась в старом кресле. Выглядит так, словно предпочла бы закинуться чем-то поинтереснее алкоголя. Нет, выглядит так, словно уже закинулась чем-то поинтереснее алкоголя.
Майлз сидит ближе всех ко мне, рядом со столиком, уставленным бутылками и бокалами. Он, похоже, тут за бармена. И уж точно не забывает про собственный стакан — по виду джин с тоником, только без тоника. Майлз щедро подливает джина. Когда я усаживаюсь рядом с ним в кожаное кресло, Майлз наклоняется ко мне и шепчет с видом человека, желающего поделиться зловещей тайной:
— Вам, надо думать, плеснуть побольше?
— Если не затруднит.
— Я вам смешаю “Френч семьдесят пять” [67]. Невероятно эффективный.
— Понятия не имею, что это.
— Как раз то, что надо, доктор Брей. Офигительный рецепт.
— Сойдет что угодно! Спасибо.
Я чуть не добавляю “за то, что спасли мне жизнь” и “за то, что никому не сказали про меня и шахту”, причем второе прозвучало бы столь же искренне, что и первое. В этой ярко освещенной комнате мне меньше всего хочется оказаться в центре внимания. Я ощущаю себя совсем как на старой детской площадке начальной школы в Деворане [68]. До того, как я научилась общаться, угождать, угадывать чужие намерения и сбивать с толку обидчиков.
Но как читать этих людей, я пока не знаю. Хотя отчетливо ощущаю подавляемую агрессию.
Она не исходит только, может быть, от Майлза, дружелюбного выпивохи. Который вручает мне бокал.
Я пробую. Очень вкусно. Шампанское, смешанное с чем-то крепким. Джин, водка? Я с трудом сдерживаюсь, чтобы не выпить залпом и не попросить еще. Заглушить тревожное напряжение, явственно висящее в комнате. Вспоминаю слова Прии: “Одержимость призраками — это симптом горевания, чувства вины или гнева, глубоко похороненных — спрятанных — в семье”.
А здесь явно похоронены какие-то чувства, но похоронены не слишком глубоко. Возобновляется прерванный моим появлением разговор — поверхностный, пустой. Погода, недавние дожди, слово “зон” происходит от корнуолльского sawan — расщелина. Майлз оделяет всех напитками. Неожиданно он говорит, что Натали любила ветер и пенуитскую хмарь. Майлз словно ждет какой-нибудь реакции, но никто не отвечает, вообще никто — во всяком случае, вербально, однако я внимательно слежу за лицами собравшихся. У Сэма вид виноватый, он неловко крутит в руках бокал, Молли недобро зыркает на младшего брата, Малколм уставился в пол — это тоска или чувство вины?
Майлз весь в движении. С удовольствием принимаю от него еще один коктейль. Я уже несколько вышла за границы своих аналитических возможностей. Я бывала и в обстановке безумного шика, и в ужасающей бедности и могла понять людей и в той, и в другой среде, но собравшихся в этой комнате я не понимаю, не чувствую — я не представляю, какие именно нити связывают их. Подавляемые чувства читать слишком сложно, и мне непонятно, что сейчас передо мной — омуты темной обиды, воронки раскаяния, вихри ненависти или… любовь. Пустая беседа продолжается, и тут Майлз говорит:
— Ну ладно, пойду-ка я в “Сарацин”.
Я задаю очевидный вопрос:
— Майлз, а почему вы не остаетесь здесь? В Балду?
В гостиной повисает ледяная пауза. Ее нарушает Молли:
— Мой братик предпочитает общаться с такими же подростками, как и он сам.
Майлз ядовито улыбается и парирует:
— У меня хоть друзья есть, а у тебя только трамадол.
Молли благодушно смеется:
— Сколько ей на этот раз? Семнадцать? Помогаешь ей делать уроки?
Майлз фыркает:
— Ну-ну. Попробуй увеличить дозу трамадола. Вштырься как следует.
Малколм утомленно говорит:
— Ребята, ну хватит. Я собрал вас, чтобы познакомить с Карензой. Она пытается помочь. Детям.
— Мы с Карензой уже познакомились. — У Майлза заплетается язык. — Она исследовала местность. Я рассказал ей о наших замечательных шахтах. Как мы отправляли людей голыми под землю, вкалывать по три пенса за смену, по двенадцать часов в день, а они потом в двадцать семь лет умирали от черных легких [69].