Призраки воды (СИ)
Через три минуты дети уже в кухне. Малколм заставляет обоих стоять, как в зале суда, потому что сейчас они для своего отца обвиняемые.
— Грейс, Соломон, это вы заперли Карензу в подвале?
Оба мотают головой, оба молчат. Я внимательно смотрю на Соломона, пытаюсь оценить как профессионал. Милый, даже очень, но явно лжет. Интересно, видит ли это Малколм. Должен же он знать собственных детей.
— Спрашиваю еще раз, Соломон. Отвечай. Это ты запер Карензу в подвале?
Солли что-то бормочет — похоже, ему стыдно. Глаза опущены.
— Нет, папа. Нет. Ну пап…
— Тогда кто? Твоя сестра? Каренза думает, что ее могла запереть твоя сестра. Грейс! Отвечай.
Грейс бросает взгляд на меня, потом на отца.
— А почему я должна отвечать?
— Потому что я твой отец! — рявкает Малколм. — Я задал тебе вопрос, так отвечай.
Грейс надувает губы, передергивает плечами:
— Ну да. Я заперла.
Малколм тяжко вздыхает:
— Отлично. — Смотрит на меня с виноватым выражением, потом снова поворачивается к своей заблудшей дочери: — Ну хорошо, Грейс. Почему ты это сделала?
Грейс снова бросает на меня взгляд, прежде чем ответить.
— Потому что это смешно. Умная дама в страшном подвале, уу-у. Я знала, что она хочет заглянуть в подвал, вот и открыла дверь, чтобы раззадорить ее. Дверь я захлопнула, когда она…
— Но зачем? — перебивает отец. — Зачем тебе такой ужасный розыгрыш?
— Затем, что она довела Соломона до слез! — внезапно выкрикивает Грейс. — Из-за мамы.
Малколм молчит. Все молчат. Мне не по себе, я и правда довела Соломона до слез, а Грейс, с ее злорадной холодной мстительностью, вызывает у меня восхищение. Не могу избавиться от мысли: неужели эта девочка настолько умна, неужели способна про считывать настолько вперед? А может, она имеет отношение и к смерти матери? Предположим, она, пусть и подсознательно, подозревает, что она Малколму не дочь. Могла бы она возненавидеть мать за то, что та предала отца, и за обман, который длится всю ее жизнь? В качестве мотива — возможно, но доказательств тому нет.
— Хватит, Грейс, — говорит наконец Малколм. — Я спрашиваю серьезно и жду серьезного ответа.
Грейс протестующе взмахивает рукой:
— Я не шучу. Я ее заперла. Вот поэтому. Поймала в мышеловку, как мышь на сыр. Потому что она довела Солли до слез.
Малколм смотрит на дочь тяжелым, озадаченным взглядом и заключает:
— Ну хорошо, я с тобой потом разберусь. Будьте добры, отправляйтесь оба к себе. Но сначала, Грейс, извинись перед Карензой.
Грейс с холодной улыбкой смотрит на меня:
— Извините, Каренза.
— Ничего. — Хотя на самом деле мне хочется сказать: “Молодец, сообразительная девочка”.
Малколм взмахом руки отпускает детей. Соломон уносится со скоростью футбольного вингера или спасающегося бегством. Грейс удаляется с достоинством. С торжествующей улыбкой, адресованной мне напоследок.
Когда дети уходят, Малколм смотрит на меня, явно собираясь что-то сказать, но я опережаю его:
— Малколм, почему вы всегда запираете дверь в подвал?
— Потому что там опасно, ступеньки скользкие. Вы теперь и сами знаете.
— И все?
— Нет, конечно. Мы его почти не используем. Мои мать с отцом его никогда не использовали. Там слишком сыро. Они всегда запирали дверь.
— Но ключ от него имеется?
— Ну да, обычно он висит на пробковой доске справа от кухонной двери. Вон там, видите?
Я вытягиваю шею — да, в холле, прямо у кухонной двери, есть пробковая доска.
— Грейс его запросто может достать, если залезет на стул, — замечаю я. — Наверное, так она и сделала.
— Может, конечно. А Солли до сих пор до ключа не дотянется.
Объяснение принимается. Я смертельно устала, и все, чего мне хочется, — это уехать домой.
— Послушайте, мистер Тьяк, я сейчас уеду, но хочу сказать это еще раз.
Малколм садится, ждет.
— Соломону можно помочь. Не буду скрывать — все серьезно. Он явно страдает галлюцинациями.
— Что вы можете сделать?
— Ну, для начала могу поговорить с друзьями, которые разбираются в парапсихологии больше моего. Могу изготовиться к бою сама. Иными словами, я способна помочь, и я помогу, но это займет не одну неделю.
Он выдыхает, словно сдаваясь. Мрачно усмехается.
— Это длится уже несколько месяцев. Если вы сумеете решить проблему к следующей весне, я буду по уши благодарен.
Я встаю, встает и он. Говорит:
— Я искренне сожалею — насчет Грейс. С ней такое случается, она, как и мать, может черт знает что выкинуть.
— Ничего страшного. Меня ее инициатива в каком-то смысле даже восхищает.
Малколм вяло улыбается и провожает меня к выходу. Открывая дверь, позволяя мне ускользнуть из Балду, он произносит:
— Летучие мыши, м-м?..
20
Меню в “Устричной” обширное. Начертанное от руки на большом листе плотной бумаги, оно расписывает местные мидии, дорсетских крабов и выловленного на удочку морского окуня — может быть, того самого, что выудил брат Джаго Мойла два дня назад во время рыбалки в Ковереке. Я по опыту знаю, что все это очень вкусно, ела бы тут хоть каждый день. Сегодня эти роскошества доступны мне благодаря деньгам Малколма Тьяка.
Эта мысль вызывает у меня неясную вину — я питаюсь от страданий этой семьи, — но потом вспоминаю, что поесть вообще-то надо, к тому же я замечаю в витрине устриц и читаю:
Выловлены в Хелфорде [54] (только с октября по март)
Морской окунь из устья Кэмел [55] (круглый год)
Просто и эффектно. Я точно закажу устриц, с хлебом на опаре, с хрустящей корочкой. Лимон и табаско. И, может, жареную картошку с майонезом. А может, и большую тарелку биска [56] из омаров. А на диету сяду с завтрашнего дня.
— Прости за опоздание! — Прия Хардуик выглядит слегка уставшей, она вешает стеганую куртку на спинку своего стула. — На дороге у-у-ужас что творится. В итоге ехала на такси. — Обводит ресторан взглядом: — Вторник, время обеденное, а народу уже прилично.
— Здесь действительно вкусно кормят. С удовольствием посоветую рыбный суп.
Прия расцветает, хотя у нее всегда выражение счастья на лице. Я уже давно восхищаюсь ею на расстоянии: умна и профессиональна, всегда со вкусом и к месту одета. Вот как сегодня: темная водолазка, отличные джинсы.
— Вы готовы сделать заказ?
Официант появился когда надо — не поторопился и не заставил ждать. Мы делаем заказ, возникает лишь одна заминка, мы не можем решить, заказать бутылку испанского вина или не стоит. В итоге приходим к соглашению, радующему обеих: мы сумеем управиться с бутылкой “Альбариньо”.
Нам приносят вино, за ним следуют устрицы, картофель, суп, салат, и мы наконец возвращаемся к разговору. Я спрашиваю, как дела у Прии дома, в ее симпатичном пенринском коттедже, я там была пару раз, познакомилась с ее суматошным мужем Феликсом и буйными детьми, Лео и Тилли. Шумными, но забавными. Может, даже слишком забавными, потому что у них в гостях я была вскоре после смерти Минни. В то время простой, искренний смех молодой семьи причинял мне ощутимую боль. Я избегала семей — особенно счастливых, с детьми — много, много месяцев. Но сейчас мне уже легче.
— Значит, у Феликса все хорошо. А как дети?
— Отлично. Ну почти. Лео хочет на Рождество ударную установку.
Мы закатываем глаза. Сходимся на том, что это будет сущий кошмар.
Прия усмехается:
— Феликс говорит, мы можем достичь компромисса и купить ему леопарда.
Я смеюсь, вспоминая Прию на том дне рождения. Вспоминая неразумную болтливость Дайны, скучную напыщенность Ноэля Осуэлла и всеобщий жадный интерес к Тьякам. Корнуолл изголодался по сплетням!
— Ну что же. — Прия точно рассчитала время. — Расскажи про Тьяков. Ты говорила, что тебе есть о чем рассказать и есть о чем спросить.