Призраки воды (СИ)

Я приказываю себе собраться. Работай. Ромилли Келхелланд — частная клиентка, она оплачивает мое время своими деньгами — или деньгами своей семьи. Я больше не сижу в ярко освещенной больничной допросной с белыми стенами, где мебель привинчена к полу и где я беседую с очередным детоубийцей о его фиксации на мягких игрушках. С тем миром покончено, сбылась моя мечта. Моя новая работа совсем другая, и мне хочется верить, что я понемногу строю новую карьеру, просто сейчас клиентов еще маловато. Но эта работа тоже требует сосредоточенности, хоть и на других вещах.
  
— Что вы сейчас пьете, Ромилли?
— “Сбирулино”. У меня зависимость.
— Это же алкоголь, да?
Ромилли хихикает.
— Ну ладно, профессор Мориарти. Тут вы меня поймали. С поличным.
— А не рановато?
— Рановато? Ах, Каренза, я просто не могу удержаться, эти коктейли восхитительны. Мы с Тэш открыли их прошлым летом во Флоренции.
— Что это вообще такое?
— Их смешивают в “Ривуар”, да? В знаменитом кафе на пьяцца делла Синьория? По-моему, там джин, финокьетто, шампанское и сироп из спирулины. Вы давно там были? Во Флоренции? В “Ривуар”? Обязательно попробуйте!
Я смеюсь. Мне бы лучше полпинты “Дум Бар” в “Виктори”, в компании паромщика Джаго.
— Я в такие места не хожу. Но по описанию — приятное заведение.
Ромилли, привыкшая очаровывать, улыбается ангельской улыбкой. Точеные скулы, светлые волосы, прозрачные зелено-голубые глаза, соблазнительная улыбка молодой женщины, у которой в жизни все хорошо. Ей двадцать три, она богата и прекрасно образованна. Улыбка жестоко обманчива.
Доведись вам увидеть Ромилли в модном баре в Брикстоне или Бруклине — обычно она проводит время именно там, если только не прячется в своем корнуолльском доме, — вы бы ни за что не догадались, что под этими дорогими джинсами скрываются зарубки шрамов. Розовые деления на счетчике самоистязаний.
Вы не сразу догадались бы и о том, что под серым кашемиром скрываются темные синяки. Отметины, оставленные наркотиками, отметины, оставленные травмой, издевательствами, опасностями. Как много всего скрыто. Взглянув на великолепные особняки и яхты, услышав про аристократические фамилии с титулованными кузинами по всему Корнуоллу, кто догадается, что эти родословные, эти почтенные династии таят в себе столько тоски, даже несчастий?
Я это знаю, знает и Ромилли. Мы с ней здесь для того, чтобы что-нибудь с этим сделать, как-нибудь исправить.
И я, подавшись вперед, предлагаю поговорить — поговорить, например, о маме. Ромилли Келхелланд, вздыхая, соглашается, и вторую половину нашего с ней часа мы проводим, обсуждая ее эгоистичную, помешанную на пластической хирургии и кокаине мать — женщину, которая, по моему глубокому убеждению, и есть главная причина того, что Ромилли Келхелланд иногда стягивает джинсы и проводит острым ножом по обнаженному бедру. И испытывает восторг, глядя, как сочится кровь, чувствуя, как нарастает боль.
Милая мама.
Мы обсуждаем мать Ромилли полчаса, и по прошествии этого получаса Ромилли выглядит опустошенной, но, возможно, очистившейся, пусть и немного. Во всяком случае, я на это надеюсь. Если я не в состоянии помочь, то в моей новой работе нет смыс ла, ведь я хочу в первую очередь быть полезной.
Сессия близится к концу. В ознаменование этого Ромилли иногда просит — и получает — еще одну порцию “Сбирулино”. На этот раз предлагает стаканчик и мне. Я вежливо отказываюсь.
Пока Ромилли потягивает свой роскошный напиток, я сижу как бедная родственница и пытаюсь припомнить, была ли я вообще во Флоренции. Все, что я помню про Италию, — это один сумасшедший тур по стране. Мы с Кайлом (мне двадцать два, я бакалавр психологии, Бристольский университет) тогда попытались втиснуть как можно больше всего в десять безумных дней; в эти же десять дней вписался и великолепный секс в дешевых итальянских гостиницах, где банные полотенца были как хлопчатобумажные салфетки. Ездили мы тогда во Флоренцию? Может, и ездили, всего на одну ночь, за которой последовал день в столпотворении картинной галереи…
Или это была Венеция?
Те каникулы — слишком много впечатлений за слишком короткое время. Но тогда это ничего не значило, тогда мы почти всегда были счастливы. Наши отношения походили на абсурдно затянувшийся медовый месяц — с нашей первой встречи (подумать только, в университетском альпинистском клубе) до первого секса, а он состоялся три дня спустя, и отношения эти протекали гладко, естественно, казались такими правильными. Путь этот был весел, я стажировалась в Модсли [6], Кайл заканчивал свои юридические штудии, и оба мы вовсю пользовались временем своего студенчества, позволяя себе иногда сорваться на какую-нибудь великолепную неделю, часто — в альпинистский тур. Кручи Пиренеев, Старик из Сторра [7]…
Звонят колокола городской церкви. Оплаченный час почти прошел. Я поднимаю глаза и вежливо покашливаю — истинный профессионал.
— Ромилли? Наверное, закончим на этом? Или задержимся, если хотите?
Но внимание Ромилли поглощено телефоном, она улыбается какому-то сообщению или картинке, иногда с ней такое случается, и я научилась мириться с этими последними минутами сессии, когда нужно дать ей завершиться естественным образом, и погружаюсь в воспоминания. Спрашиваю себя: может, что-то пошло не так еще раньше? Может, мы допустили оплошность, проглядели предостережение?
Вряд ли. Годы учебы закончились, начались первые годы профессиональной жизни и первые годы брака. Я, полная амбиций, с головой ушла в докторскую диссертацию, работала в Де Креспеньи. Кайл избрал для себя карьеру обвинителя. А потом появилась Минни — и настоятельная потребность свить гнездо. Мы вернулись домой, в Корнуолл.
Снова вежливое покашливание. На этот раз — Ромилли. Она смотрит на меня с улыбкой сочувственной, но ленивой.
— Каренза, нам необязательно всегда встречаться здесь, в Тамарис, если… м-м… если Сент-Мавес иногда… как бы сказать… вызывает у вас слишком сильные чувства.
Я сдержанно киваю. Моя клиентка, со свойственной ей апатичной вежливостью, явственно дает понять: если вам тяжело возвращаться в этот город со всеми его ассоциациями, мы можем встречаться где-нибудь еще.
Собравшись с духом, я качаю головой:
— Все нормально.
Потому что предложение сделано из лучших побуждений, но оно лишнее. Обычно я принимаю частных клиентов у себя дома в Фалмуте, у самой воды, в комнате для гостей, но Ромилли хорошо платит и я хочу угодить ей, к тому же, несмотря на воспоминания, паромная переправа в компании Джаго Мойла проходит весело, да и в целом поездка в Сент-Мавес — приятное развлечение. Я бываю здесь раз в неделю, а значит, могу заглянуть к бабушке в ее полную любви и сплетен муниципальную квартирку над городом. Я могу мириться с ассоциациями — или прогнать их.
Если только они не слишком настойчивы. Как сегодня.
— Честное слово, Ромилли, все в порядке…
Мы болтаем еще немного, но уже бесцельно, просто так.
— Ну что же, думаю, на сегодня мы закончили. Мы далеко продвинулись.
В ответ Ромилли улыбается.
Вот бы мне пятнадцать таких состоятельных Ромилли Келхелланд в неделю! Но пока у меня их нет. Я еле держусь на плаву, меня затягивает в водоворот долгов, и все же я отказываюсь признать, что решение насчет частной практики было ошибочным. Отказываюсь признать, потому что альтернатива — вернуться в прежний мир — поистине ужасна.
  
Прежний мир — это тюрьмы, психиатрические отделения, бренчание ключей; вернуться в прежний мир означает выслушивать самооправдания какого-нибудь человекообразного, который рассказывает мне, как разрезал свою подружку от пупка до шеи, потому что его преследовал российский президент. Мучительно тоскливые сессии, заставлявшие меня думать: почему ты остался жить? Почему ты? Не она? Почему мир так несправедлив?