Призраки воды (СИ)
— В каком смысле?
Малколм кривится.
— Молчунья она, моя дочь. Увидите. Но вчера она выдала эту… э… — Он трет лицо. — Форменную проповедь закатила. Все мы, говорит, в ужасной опас ности, все, кроме нее. Кроме нее? О чем это она? Я понятия не имею, что происходит. Дети как будто медленно сходят с ума. Почему? Что происходит в этом доме?
Теперь в его взгляде ничего, кроме искреннего непонимания.
— Помогите нам, доктор Брей, прошу вас. Я не знаю, что делать. Пожалуйста, помогите нам, пока не произошло что-нибудь по-настоящему дурное.
Следующего слова он не говорит, но я угадываю его. Пока что-нибудь по-настоящему дурное не про-изошло… снова.
6
Пустые кружки заботливо составлены в посудомойку. Малколм Тьяк ведет меня на экскурсию по дому. Экскурсия короткая — у него много дел.
— Он большой. И старый. Этот дом.
— Я заметила.
— Идемте.
Мы выходим в главный холл, который, наравне с кухней, кажется нервным центром дома. Я снова вдыхаю особый запах: время, олифа, кожа… и увядшие розы. Как на старом сельском кладбище. Только более сладкий и печальный запах, странный.
Холодно.
Я ежусь, ловлю взгляд хозяина из полумрака.
— Вы уж извините, но здесь бывает зверски холодно. Не могу позволить себе отапливать весь дом, мы так в трубу вылетим. Так что тепло и светло у нас всего в нескольких комнатах — у детей, у меня и в гостевой, где живет Молли. В паре гостиных. Вот и все. Если решите спуститься в туалет на первом этаже, вам может понадобиться верхняя одежда. А после наступления темноты — фонарик.
Я хочу спросить об очевидном, но медлю… Однако напоминаю себе, что я здесь в качестве судебного психолога, моя работа и состоит в том, чтобы спрашивать об очевидном. Эта семья не нуждается в вежливости, она нуждается в помощи.
— Малколм, вы не думали перебраться в более удобное место? Дом большой, холодный. У вас дети, а до ближайшей школы несколько миль.
Хозяин морщится, словно слышал подобное уже много раз.
— Конечно, думал. И отвечал себе: нет. Тьяки владели Балду много веков. Шестьсот лет? Восемьсот? И речи не может быть о том, чтобы мы его продали. Или перебрались в другое место. Бред. — Он говорит так, словно это дело решенное. — За садом, позади дома, у нас рудники, рудники дрянные, они начали приносить доход только в девятнадцатом веке, а в восьмидесятых годах того же века их закрыли. Но они принадлежали нам. И мы в долгу перед ними. Перед нашей землей. Нашими рудниками. Мы же их разрабатывали! Тьяки жили здесь.
— А угодья вокруг?
— Не-ет. Я их сдал другому фермеру. Терпеть не могу коров, их терпеть не мог мой отец, и его отец тоже. Я и молоко-то не переношу, в основном из-за слизи, которая течет из коровы.
— Никогда об этом не задумывалась.
Хозяин мрачно усмехается.
— Дело Тьяков — сражения и рудники. Мои предки подавили Восстание [32], приобрели много земель. — Он сообщает об этом не без гордости. — Ну, может, мы и мародерством промышляли. В той маленькой бухте.
— А другие Тьяки?
— Отец умер. Мама в Пензансе, инвалид. Сидит в коляске. Не смогла здесь оставаться, отдала дом мне. Вот я тут и живу. С детьми. И никуда отсюда не уеду.
Во мне просыпается профессиональная настороженность. Значит, мать отдала дом Малколму. Молли, младшая сестра, Балду не унаследовала. Она вообще хоть что-нибудь получила?
Не исключено, что один источник напряжения, царящего в этой семье, я уже обнаружила.
— Ладно, — продолжает Малколм. — Внизу — подвал, темный, сырой и холодный. Средние века. В восемнадцатом веке там хорошо было хранить контрабандный бренди, а больше он ни на что не годен. Я как-то отнес туда запчасти от моторной лодки — заржавели за неделю.
— А наверху?
— Спальни. Семь. Идиотизм. Там, — он взмахивает рукой, — у нас утренняя столовая, не используется, музыкальная комната, не используется, зимний сад с книгами — там светло и почти сухо. Хозяйственные постройки, теплицы — могу продолжать до бесконечности. Ну вы поняли. Дом на любой возраст. Кухня — его сердце. А теперь у меня дела, завтра доставка в ресторан. Хотите поговорить с Грейс? Сейчас, наверное, подходящее время. Им сегодня задали на дом, а домашнее задание она всегда делает после обеда, но если вы торопитесь…
Кажется, экскурсия по дому окончена. Да, не Хэмптон-корт [33]. Но суть я уловила, и я действительно хочу поговорить с Грейс с глазу на глаз, чтобы начать работу. Не провести заранее подготовленную беседу, такая беседа подождет, а пока мы просто поболтаем. Скудный день уже догорает, и до дома мне восемьдесят минут езды сквозь осеннюю тьму.
— Она у себя. — Малколм указывает на скромно-величественную деревянную лестницу с неровными ступеньками. — Третья дверь слева. Просто постучите.
С этими словами он уходит.
Света все меньше, ступеней почти не видно. Ленивый дождик вернулся, шелестит по окнам, мокрый ноябрь идет все по той же монотонной дорожке — в зиму. Я шарю по стене, щелкаю выключателем, и тусклая экономичная лампочка бросает желтый свет на холл и перила, лестницу удается кое-как разглядеть.
Наверху, на такой же полутемной площадке, я медлю. Здесь арочное окно — готическое. Из него открывается вид на леса и поля, окружающие дом. Между очертаниями скал видно море, почти черное в сумерках. Корабль на горизонте мокро переливается огнями. Он так далеко, что как будто стоит на месте.
Вот и третья дверь слева, такая же старая, как остальные. Здесь старое всё, все половицы скрипят, свидетельствуя о старинном упадке, и все же деревянные полы покрыты изысканными турецкими коврами. Я начинаю подозревать, что деньги у Тьяков нешуточные, и деньги эти в семье уже давно.
Тихонько скребусь в дверь. Мне отвечает тихий одинокий голосок:
— Да?
— Привет, Грейс. Это Каренза. Можно войти?
Долгая пауза. Потом:
— Нет.
— Извини?
Молчание.
— Грейс?
Девочка за дверью громко вздыхает и спрашивает:
— А зачем вам входить?
— Ну… вдруг тебе нужна моя помощь.
Еще одна пауза, дольше первой. Потом Грейс произносит:
— Ладно.
Я поворачиваю дверную ручку, та скрежещет. Слава богу, в комнате светлее. Милая просторная спальня с зелеными стенами и большими георгианскими подъемными окнами, одно из которых полуоткрыто, за окном шелестит в сумерках сад. Если Малколм не соврал, то старые рудники где-то рядом, а зачем бы ему врать?
За этой мыслью приходит другая. Я осознаю, какой опасности подвергаюсь, просто приезжая сюда. Единственный мужчина, проживающий в этом доме, может оказаться женоубийцей, а я сунула нос в дела его семьи. Он понимает, что я могу что-нибудь разнюхать, и не хочет, чтобы я бывала в доме, но в то же время у него нет выбора: его детям нужна помощь.
От страха на миг сводит желудок. Я отмахиваюсь от этой мысли. Кайл никогда не отправил бы меня в опасное место. Мы развелись, но за разводом стоит трагедия, а не обида. У нас с бывшим мужем слишком много общего.
Грейс сидит на кровати, скрестив ноги по-турецки, на коленях книга. “Холодный дом” Диккенса. В десять лет? Да, умная девочка. Начитанная. “А домашнюю работу она всегда делает после обеда”.
На Грейс черные легинсы, черная футболка, а кофту с капюшоном она сменила на белый кардиган на несколько размеров больше, который превращает девочку в странноватую старушку. Я машинально сканирую комнату. Читать местность, как психологический шрифт Брайля, — один из профессиональных навыков.
Комната Грейс украшена старинными картами Корнуолла, изображениями плывущих куда-то кораблей и разномастной всячиной. Раковины большие, раковины витые — наверное, она подобрала их в заливчике, на скалах. Два глобуса — тоже старинные? И старое, облезлое чучело хорька с навеки оскаленными отвратительными желтыми клыками — хорошо, что в стеклянной витрине.