Бог злости

Если он будет угрожать им, я убью его.
Никаких сомнений.
Возможно, я могу пережить то, что он сделал со мной, но другое дело, если он коснется моих близких. Клянусь, я просто сойду с ума.
Долгие минуты проходят, пока я осматриваю окружающее пространство и сжимаю кулаки. Убедившись, что я не привела с собой бешеного пса, направляюсь в дом.
Мама и папа построили этот дом таким большим, внушительным, но в нем столько тепла, поэтому в нем так комфортно.
  
Здание расположено на большом участке земли на окраине Лондона. Деревянная беседка, установленная посреди сада, украшена нашими детскими рисунками.
Звездочки, которые я нарисовала в возрасте около трех лет, кажутся гротескными и совершенно отвратительными по сравнению с теми, что нарисовали мои братья. Не хочу смотреть на них и мучиться от комплекса неполноценности.
Не сейчас.
Поэтому я разуваюсь и пробираюсь в подвал. Там находятся наши творческие студии.
Рядом с мастерской всемирно известной художницы.
Каждый в мире искусства знает имя Астрид Клиффорд Кинг или узнает ее подпись – Астрид К. Кинг. Ее наброски покорили сердца критиков и владельцев галерей по всему миру, и ее часто приглашают в качестве почетного гостя на открытие выставок и эксклюзивных мероприятий.
Именно благодаря моей маме у меня и моих братьев развились художественные задатки. Лэндон невероятно легко работает над картинами. Брэндон – очень дотошен.
А я?
Я настолько хаотично работаю, что иногда сама не понимаю своего творения. Так что я не вхожу в их внутренний круг.
Моя рука дрожит, когда открываю дверь, ведущую в студию, построенную папой для нас, когда близнецам исполнилось десять лет.
Лэн и Брэн пользуются той, что побольше, а мне досталась поменьше. Когда-то в подростковом возрасте я зависала с братьями, но их талант задавил мою душу, и я месяцами не могла ничего нарисовать.
Поэтому мама попросила папу построить отдельную студию, чтобы у меня появилось больше личного пространства. Не знаю, додумалась ли она до этого сама или Брэн рассказал ей, но разницы особой не было. Зато мне не приходилось видеть плоды их гениальности и чувствовать себя с каждым днем все ничтожнее и ничтожнее.
На самом деле не стоит даже сравнивать себя с ними. Они не только старше меня, но и очень разные. Лэн – скульптор, закоренелый садист, который может и превращает своих подопечных в камни, если представится такая возможность.
Брэн, с другой стороны, рисует пейзажи и все, что не связано с людьми, животными или тем, у чего есть глаза.
Я… тоже художница. Наверное. Скетчер и поклонница современного импрессионизма. Мне просто не хватает определенности, которая есть у моих братьев.
И уж точно не такая техничная и талантливая.
И все же единственное место, где я сейчас хочу быть, – это маленький уголок в моей художественной студии.
Я открываю дверь холодной и напряженной рукой и делаю шаг внутрь. Автоматические лампы освещают чистые холсты на стенах.
Мама часто спрашивает, где я прячу свои картины, но она никогда не заставляет показывать их, поэтому они лежат в шкафу, где их никто не найдет.
Я не готова, чтобы кто-то увидел часть меня.
Эту часть меня.
Потому что ощущаю тьму, клубящуюся вокруг. Испытываю удушающее желание позволить ей поглотить меня, сожрать меня изнутри и просто очистить от всего.
Пальцы дрожат, когда я беру банку с черной краской и разбрызгиваю ее на самый большой из имеющихся холстов. Она пачкает все вокруг, но я не обращаю на это внимания, беру еще одну банку и еще одну, пока все не становится черным. Затем достаю палитру, красные краски, художественный нож и большие кисти. Не задумываясь, наношу смелые мазки красного, а затем закрашиваю их черным. Чтобы добраться до самой высокой точки холста, приходится использовать лестницу, передвигая ее от одного края к другому. Работаю так в течение, кажется, десяти минут, хотя на самом деле прошло намного больше времени. Когда спускаюсь с лестницы и убираю ее, то кажется, будто я сейчас рухну.
Или исчезну.
А может, просто вернуться на тот утес и позволить смертоносным волнам довершить дело.
Я задыхаюсь, сердце в ушах грохочет, а из глаз вот-вот потечет красная кровь, как на картине, которую только что дописала.
Этого не может быть. Этого… просто не может быть.
Какого черта я написала эту… эту симфонию жестокости?
Почти ощущаю его грубое прикосновение к моей разгоряченной коже. Чувствую его дыхание на себе, контроль и то, как он отнимает его у меня. Я вижу его перед собой. Эти мертвые глаза. Такого высокого, как сам дьявол. Присутствие парня ощущается таким мощным. И то, как он пытается отнять у меня все.
Я почти слышу его голос, полный издевки, и непринужденную манеру речи.
Практически улавливаю его запах – древесный и сырой, отчего дыхание застревает в горле.
Мои пальцы опускаются на шею, к месту, где он прикасался ко мне – нет, душил меня, – когда по телу разливается разряд, и в страхе я опускаю руку.
Какого черта я творю?
Случившееся ранее было неясным, тревожным и вовсе не должно описываться с такими грубыми подробностями.
Я никогда раньше не рисовала ничего столь масштабного.
Обхватив себя руками, я едва не корчусь от острой боли.
Дерьмо.
Кажется, меня сейчас вырвет.
– Вау.
Низкий голос, раздавшийся за спиной, испугал меня, и я вздрогнула, обернувшись лицом к брату.
К счастью, из близнецов он более сговорчивый.
Брэндон стоит возле двери, на нем шорты цвета хаки и белая футболка. Волосы, напоминающие темный шоколад, растрепались во все стороны, как будто он только что выпрыгнул из кровати и приземлился в моей студии.
Он тычет пальцем в направлении моего полотна, полного ужаса.
– Твоих рук дело?
– Нет. То есть да… может быть. Не знаю. Я определенно была не в себе.
– Разве не такого состояния добиваются все художники? – Его взгляд смягчается. Такие голубые, такие светлые, такие увлеченные глаза, прямо как у отца. И такие же обеспокоенные.
Брэндон изменился с тех пор, как у него появилось сильное отвращение к глазам.
За несколько шагов он достигает меня и обнимает за плечи. Брат старше меня примерно на четыре года, и разница чувствуется в каждой черточке его лица. В каждом уверенном шаге.
В каждом продуманном движении.
Брэн всегда ассоциировался у меня с оранжевым – теплым, глубоким и одним из моих любимых цветов.
Он молчит какое-то время, внимательно разглядывая картину. Я не решаюсь посмотреть на нее или на Брэна, пока он ее изучает.
Почти не дышу, когда его рука непринужденно сжимает мое плечо, как всегда, когда мы нужны друг другу.
Мы с Брэном всегда выступали единой командой против деспота Лэна.
– Это… совершенно потрясающе, Глин.
Удивленно смотрю на него из-под ресниц.
– Ты издеваешься надо мной?
– Я не стал бы издеваться над искусством. Не знал, что ты прячешь от нас свой талант.
Я бы скорее назвала это не талантом, а катастрофой, проявлением моей долбаной музы.
Что угодно, но только не талант.
– Подожди, когда мама увидит. Она будет в полном восторге.
– Нет. – Я отстраняюсь от него, и уверения, прозвучавшие ранее, сменяются ужасом. – Не хочу показывать ей… Пожалуйста, Брэн, только не маме.
Она все поймет.
Она заметит ошибки в жирных штрихах и хаотичных линиях.
– Эй… – Брэн обнимает мое дрожащее тело. – Все в порядке. Если не хочешь, чтобы мама видела, я не скажу ей.
– Спасибо. – Я утыкаюсь лицом в его грудь и, наверное, пачкаю его одежду масляной краской, но не отпускаю его.
Потому что впервые после пережитого потрясения я наконец-то могу расслабиться. Я чувствую себя в безопасности от всех бед.
  
В том числе от своих мыслей.
Я впиваюсь пальцами в спину брата, и он обнимает меня. Молча. Вот почему я люблю Брэна больше всех. Он знает, как поддержать. Он знает, как быть братом.