Волкодав (СИ)

Скоро всё это кончится. Армия, бараки, горн по утрам. Начнётся гражданская жизнь.
И я к ней готов.
Вернулся в барак, когда стемнело. Лёг на жёсткую койку, смотрел в потолок.
Завтра — медкомиссия, бумаги, печати. А потом — Детройт.
Горн сыграл отбой. Знакомый звук.
Завтра разберёмся.
Конец третьей главы
  
Глава 4
   
Утро в Кэмп Кастер начиналось с горна в шесть утра. Тот же звук, что будил меня два года назад, когда я был здесь новобранцем. Только теперь я возвращался домой.
С Великих озер дул прохладный ветер, разбавляя июльскую жару. Мичиганское лето было жарким и влажным — совсем не то, что промозглый холод Архангельска, где даже в июле редко поднималось выше двадцати градусов. Здесь хотя бы можно было согреться на солнце.
После завтрака — овсянка, яичница, кофе и тосты с маслом — меня вызвали на медицинский осмотр. Лазарет располагался в том же здании, что и два года назад, но теперь он был переполнен демобилизующимися ранеными.
Доктор Харрис, капитан медицинской службы, был тем же самым врачом, который осматривал меня перед отправкой во Францию. Невысокий, плотный мужчина лет пятидесяти, с аккуратными усиками и внимательными серыми глазами. Руки у него были чистые, но грубые — руки полкового хирурга, который за войну перевидал всякого.
— Ну что, солдат Фуллер, — сказал он, листая мою медицинскую карточку, — посмотрим, что с вами натворили русские морозы.
Кабинет был оборудован по последнему слову медицины 1919 года. Стеклянные шкафы с инструментами, никелированные лотки, спиртовки и колбы. Рентгеновский аппарат — новинка, которой гордился весь лазарет. Но по сравнению с тем, что я помнил из 2025 года, все это выглядело как музей медицинских древностей.
Стетоскоп доктора был холодным металлом на груди. Простейший прибор — резиновая трубка с металлическими наконечниками. Никаких электронных мониторов, компьютерной диагностики, МРТ или УЗИ. Только руки, глаза и опыт врача.
— Дышите глубже, — командовал Харрис, прослушивая легкие. — Еще раз. Хорошо. В России пневмонией болели?
— Да, сэр. Тяжело.
— Видно. Хрипы остались, но небольшие. Пройдут со временем. А нога как?
Нога действительно побаливала. Роберт получил осколочное ранение в бедро еще во Франции, а потом повредил ее снова в России. Ходить можно было, но прихрамывая, особенно в сырую погоду.
Доктор ощупал шрам, проверил подвижность сустава. Записал что-то в карточку.
— Третья степень инвалидности, — констатировал он, делая пометку в карточке. — Будете получать компенсацию. Двадцать долларов в месяц.
— Компенсацию?
— Да, теперь это так называется. — Харрис усмехнулся. — Конгресс в семнадцатом году принял новый закон — War Risk Insurance Act. Решили, что слово «пенсия» звучит как подачка калекам, а «компенсация» — как справедливое возмещение. Политики, что с них взять. Двадцать долларов — это не на что жить, конечно. Рабочий на заводе получает под сотню в месяц, а на Ford и все сто пятьдесят. Но как прибавка к жалованью — неплохо.
Бумажка с портретом Гровера Кливленда, оказывается что сейчас именно он изображён на двадцатке, это конечно хорошо. Рабочий на заводе Форда получает 5 долларов в день, крикливыми объявлениями об этом увешан весь город да и газеты настойчиво зазывают работяг на эти высокотехнологичные по нынешним временам плантациям по выращиванию Ford Model T, самом собой чёрных.
Но Харрис прав это хорошо смотрится только в качестве прибавки к основному доходу. Без него никуда.
— Работать сможете? — спросил доктор.
— Конечно, что за вопрос. Только не вагоны разгружать или что-то подобное.
— Правильно. Вам нужна офисная работа или что-то в этом роде. У вас же образование есть?
— Университет не закончил. Ушел добровольцем.
— Жаль. Но вы умный молодой человек, это по всему видно. Найдёте чем заняться в жизни.
Харрис подписал медицинские документы и передал мне толстую папку с бумагами.
— Вот ваше досье. Сегодня после обеда идите к майору Уилсону в административный корпус. Он оформит демобилизацию.
— Спасибо, доктор.
— Удачи, солдат. И берегите себя. Одной войны на ваш век хватит.
Из лазарета я вышел на плац. Кэмп Кастер жил своей обычной жизнью — большой военный муравейник, где каждый знал свое место и свои обязанности. По дорожкам маршировали новобранцы под командованием сержантов. На стрельбище щелкали винтовки. Где-то вдалеке ревели моторы учебных аэропланов.
Навстречу мне шёл стереотипный американский сержант — из той породы, что грудь колесом, волевой подбородок вперёд, а в глазах полное отсутствие интеллекта. Зато полно пренебрежения к салагам, рукожопам и деревенщине из «откуда-ты-там-парень». Оказывается, этот типаж реален, а не существует исключительно в американских фильмах.
Я машинально приосанился и отдал честь. Сержант замедлил шаг, потом и вовсе остановился. Посмотрел на мои нашивки и ордена.
— Где служил, сынок? Крест за выдающиеся заслуги — это не просто цацка.
— Сначала во Франции, 339-й пехотный. А потом в России, сэр.
— Правильно. Молодец, сынок. Дядя Сэм нуждается в таких, как ты. Не то что вот эти рукожопы…
Услышав последнюю фразу, я внутренне усмехнулся.
Он пошел дальше, покрикивая на нерасторопных новобранцев. А я остался стоять посреди плаца с тростью в руке и папкой документов под мышкой. Среди всей этой военной суеты я чувствовал себя странно, вроде бы свой, но уже и не свой. Демобилизующийся. Человек между двумя жизнями.
После обеда я отправился в административный корпус. Майор Уилсон принимал в большом кабинете на втором этаже. За окнами виднелись флагштоки с развевающимися знаменами и марширующие солдаты.
Но меня встретил не майор Уилсон, а генерал. Высокий, седой как лунь мужчина лет шестидесяти, с выправкой кадрового военного и тростью в руке. На груди у него красовались ордена куда больше, чем у меня, и явно более старые.
— Садитесь, сынок, — сказал он, указывая на кресло напротив своего стола.
Я сел, положив трость рядом. Генерал внимательно посмотрел на нее, потом на мою.
— Война ранит не только тело, но и душу, — заметил он. — У меня эта трость после автомобильной аварии два года назад. А у тебя боевое ранение?
На стенах кабинета висели фотографии и дипломы. Военная академия Вест-Пойнт, различные штабы и командования. На одном снимке генерал в молодости стоял среди офицеров кавалерии. На другой улыбался в камеру стоя среди французских офицеров, на заднем плане были шеренги американской пехоты и флаг, память Роберта услужливо мне подсказала что это за часть.
— 84-я пехотная бригада? — спросил я, разглядывая фотографию.
— Командовал ею год во Франции. Хорошие были солдаты, хоть и непростые в управлении. А вы где воевали?
— Мёз-Аргонн, сэр. Потом Россия.
— Мёз-Аргонн… Там моя 42-я дивизия тоже была. Возможно, наши пути пересекались. Тяжелые были бои. За что ты получил крест?
— Вынес раненого офицера под огнем, сэр. Майора Пауэлла.
— Молодец сынок, это долг солдата и гражданина. Твоя страна гордится тобой, — да ёлки палки тут каждый долдон в погонах будет говорить мне о том что «Твоя страна гордится тобой? Это не моя страна, Из моей страны вы вагонами ценности вывозите прямо сейчас», — а как тебе воевалось в России?
— Холодно и непонятно, сэр. Не очень понимали, зачем мы там.
— Понимаю. Политика — штука сложная. Но вы свой долг исполнили. Это главное.
Полковник открыл папку на столе, просмотрел документы.
— Роберт Эдвард Фуллер Четвертый. Детройт, Мичиган. Университет Мичигана, юридический факультет. Хорошая семья, хорошее образование. Должно быть, семья гордится вами.
  
— Не знаю, сэр. Давно не получал от них писем.
Лицо полковника помрачнело. Он закрыл папку и посмотрел на меня серьезно.
— Сынок, боюсь, у меня для вас плохие новости. Мы получили сообщение из Детройта. Ваши родители… они погибли. Пожар в загородном пансионате, где они отдыхали. Это случилось три недели назад, но нас известили только вчера.