Волкодав (СИ)

* * *
Девятый адрес стал той точкой в которой рутинная и в чём-то даже скучная ночь закончилась и всё пошло через задницу.
Лемтке-стрит, дом двадцать два. В записной книжке Ковальского напротив этого адреса стояло: «Марек Войцеховский, сборочный цех, Dodge Main, регулярно посещает собрания».
Нужный нам двухэтажный деревянный дом стоял в ряду таких же домов, обшитых вагонкой, с палисадниками и калитками. Окна были тёмные, люди спали. Ничем не примечательное жилище ничем не примечательного рабочего, каких на этой улице стояло штук двадцать если не больше
  
Я вышел из машины и размял шею, больше от привычки так делать, а не от того что она у меня действительно затекла, Кокс вылез следом и тут же достал сигареты. В этот век тотального курения и слабого соблюдения чужих границ он неожиданно оказался человеком который никогда не курил в чужих машинах. ДАже неожиданно.
Мы закурили и принялись смотреть как Хиггинс со своими людьми выстроился у крыльца. Грэнтэм шёл замыкающим.
Хиггинс поднялся по ступенькам и постучал.
— Полиция, откройте дверь! У нас ордер на арест! — в этот момент дваокурка, мой и Кокса полетели на землю и мы с некоторой ленцой, всё-таки усталось уже давала о мебе знать, двинули к полицейским.
Несколько секунд стояла тишина, потом за дверью послышался шорох, скрип половиц и женский голос, испуганный и вопросительный.
Дверь открылась. На пороге стояла молодая женщина лет двадцати пяти в ночной рубашке, на плечи она набросила шерстяную шаль. Тёмные волосы были распущены, лицо бледное от испуга.
— Марек Войцеховский здесь проживает? — спросил Хиггинс.
— Tak… да… это мой муж. А что случилось?
— Мы проводим полицейскую операцию Где ваш муж?
Из глубины коридора появился и сам Марек. Молодой, лет двадцати семи, высокий, рыжеватый, босой, в нательной рубахе и наспех натянутых брюках. Он посмотрел на Хиггинса, на синие мундиры за его спиной, на нас с Коксом в штатском и, кажется, всё понял без объяснений.
— Я Марек Войцеховский. Что мне предъявляют?
— Вы задержаны для допроса в связи с расследованием деятельности подрывной организации. Повернитесь и заложите руки за спину.
Поляк повернулся. Наручники щёлкнули. Жена вцепилась ему в локоть обеими руками, и Хиггинс мягко, но определённо её отстранил.
— Мэм, отойдите от задержанного и не мешайте проведению ареста.
Женщина отступила к стене и обхватила себя руками.
Всё шло штатно. Девятый арест за ночь, движения отработаны до автоматизма. Ещё минут десять на обыск и протокол, потом вывести задержанного к машине и ехать на последний, десятый адрес. К двум часам ночи мы будем в федеральном здании, пить кофе и писать рапорты.
Именно так я и думал, когда по лестнице со второго этажа спустился старик.
Он был большой и грузный, с тяжёлой седой головой и лицом, изрезанным морщинами, как старая сапожная кожа. Одеться он успел — видимо, начал натягивать брюки и рубашку, как только услышал стук в дверь. Руки у него были огромные, с узловатыми пальцами и ладонями, задубевшими до состояния подошвы. Такие руки я видел у старых слесарей-инструментальщиков на Кировском заводе, ещё в прошлой жизни, и они всегда означали одно: человек проработал с металлом лет тридцать, не меньше.
Старик остановился на нижней ступеньке и оглядел всё, что происходило в его доме. Оглядел не торопясь и молча. Зять в наручниках. Дочь у стены. Полицейские в коридоре. Двое в штатском с блокнотами.
— Tato… (Папа…) — сказала женщина.
— Co tu się dzieje? (Что тут происходит?) — спросил старик. Голос у него был низкий, хриплый и совершенно спокойный.
— Полиция, — ответил Хиггинс. — Этот человек подозревается в участии в подрывной деятельности. Прошу вас не вмешиваться.
Старик посмотрел на Хиггинса, потом на Марека, потом на меня. Я стоял у стены с блокнотом и пером, в своей стандартной позиции наблюдателя от Бюро.
— Dobrze (Хорошо), — сказал старик и кивнул. Кивнул с достоинством человека, который привык уважать закон, даже когда закон является к нему домой посреди ночи. — Уверен это ошибка, Марек, nie szarp się (не дёргайся). Разберёмся.
Он спустился с лестницы и положил дочери руку на плечо.
На этом всё должно было закончиться. Марека выводят, дом запирают, мы садимся в машины и едем на десятый адрес. Но в гостиную вошёл Грэнтэм и приступил к обыску.
Я уже видел, как этот человек работает, и знал, чего ожидать. Но то, что он проделывал на предыдущих адресах, оказалось цветочками. Здесь Грэнтэм развернулся в полную силу, словно копил энергию всю ночь и наконец нашёл место, куда её выплеснуть.
Он начал с книжной полки и смахнул все книги на пол одним движением руки. Потом выдвинул верхний ящик комода, перевернул его и вытряхнул содержимое на половицы: бельё, бумаги, катушки ниток, какие-то открытки — всё полетело вниз и рассыпалось по полу. Потом он пнул стул и отшвырнул его к стене, и от удара со стены слетела икона в деревянной рамке. Небольшая, Матка Боска Ченстоховска. Стекло треснуло, и икона легла лицом вниз на пол, среди книг и разбросанного белья.
Женщина охнула и шагнула к иконе, чтобы её поднять. Грэнтэм стоял между ней и иконой, загораживая проход. Она попыталась его обойти и потянулась рукой.
— Proszę, pozwólcie mi… (Пожалуйста, позвольте мне…) — она показала на икону на полу.
Грэнтэм отмахнулся от неё ладонью. Толкнул коротко и сильно в плечо, и молодая женщина отлетела к стене и ударилась спиной. Она вскрикнула, скорее от неожиданности, чем от боли, хотя и от боли тоже.
Старик это увидел.
Я могу с точностью до секунды сказать, когда его лицо изменилось, потому что я смотрел прямо на него. Он стоял рядом с дочерью, рука у неё на плече, и его лицо выражало то тяжёлое спокойствие, с которым уставший человек переносит неприятности, зная, что они рано или поздно закончатся. А потом он увидел, как Грэнтэм толкнул его дочь. И спокойствие ушло. Не за секунду, а мгновенно, как будто кто-то повернул выключатель. На лице не появилось ни ярости, ни безумия. Там появилось нечто более простое и более опасное: выражение отца, при котором ударили его ребёнка.
Старик шагнул к Грэнтэму и схватил его за грудки обеими руками. Хватка была такая, что рубашка Грэнтэма затрещала по швам. Старик оказался тяжелее его фунтов на тридцать, и эти тридцать фунтов состояли не из жира, а из мышц, наработанных за три десятилетия у станка. Он притянул Грэнтэма к себе и замахнулся правой рукой.
— Nie bij mojej córki! (Не бей мою дочь!) — прорычал он, и голос у него был такой, что даже Хиггинс, стоявший у двери, отшатнулся.
— Он вооружён! У него оружие! — заорал один из молодых полицейских идиотов от входной двери.
Никакого оружия у старика не было, если не считать большую мозолистую ладонь, тяжёлую такой можно гвозди забивать. Это я видел отчётливо, потому что стоял в трёх шагах. Но в тёмном коридоре, ночью, на нервах, крик «он вооружён» сработал так, как и должен был сработать.
Грэнтэм вырвался из хватки, отступил на шаг, выхватил из кобуры револьвер и выстрелил.
Один раз, но этого достаточно
Старик отпустил Грэнтэма и посмотрел вниз, на своё правое плечо. Рубашка на плече стала темнеть стремительно, как будто кто-то выливал на неё краску из ведра. Он посмотрел на Грэнтэма, потом на дочь, потом его колени подломились, и он сел на пол, а затем завалился на бок, схватившись левой рукой за правое плечо. Между его пальцами потекла кровь, тёмная и густая, и на полу вокруг него стала расползаться лужа.
Дочь закричала и бросилась к отцу. Марек рванулся в наручниках, но Хиггинс удержал его за плечо. В коридоре стало тесно, шумно и суматошно.
  
Грэнтэм стоял с револьвером в опущенной руке и смотрел на лежащего старика. На лице у него не было ни испуга, ни раскаяния, ни даже особого напряжения. Это было лицо человека, который сделал привычную работу и не видит в этом ничего из ряда вон выходящего.