Волкодав (СИ)
Стоило позвонить миссис Дженкинс и узнать, когда она сможет вернуться на работу, память услужливо подсказала что это родители Роба дали денег на телефон и даже платили абонетсукю плату, блаженные. вот честное слово.
На кухонной стене висел листок с телефонными номерами, мясник, булочник, молочник, врач. И внизу: «Миссис Дженкинс — Jefferson 2847».
Я снял трубку. Телефон ещё одно чудо техники. Чёрная бакелитовая штука с тяжёлой трубкой и рожком. Никаких кнопок, только диск с дырочками для пальца. Хочешь позвонить — крутишь диск, ждёшь, пока оператор соединит.
Попросил оператора соединить с номером.
— Алло? — отозвался незнакомый мужской голос с ирландским акцентом.
— Добрый день. Можно миссис Дженкинс?
— А кто спрашивает? — голос стал настороженным.
— Роберт Фуллер. Вчера только домой вернулся.
Долгая пауза. Слышно было тяжёлое дыхание и какой-то шум на заднем плане скрип половиц и детский плач.
— Господи боже мой, — пробормотал мужчина. — Мистер Фуллер… Вы же не знаете. Мэгги… миссис Дженкинс… она погибла. В том же пожаре, что и ваши родители.
Вот это новость. Хотя ничего удивительного в том что экономка поехала с хозяевами нет, явно родителим Роба любили комфорт.
— Она была с ними в пансионате, — продолжал голос. — Ваша мать взяла её с собой — мол, заслужила отдых после стольких лет работы. Думали, хорошо сделали… А вышло вот как.
В голосе звучало что-то между горечью и злостью. Добрый поступок обернулся трагедией. Хотели как лучше, получилось как всегда.
— Мне очень жаль, — сказал я наконец. — Миссис Дженкинс была прекрасным человеком.
— Была, сэр. Пятнадцать лет у вас прослужила, как родную её любили. И что теперь с нами будет, не знаю. Я её муж, Патрик Дженкинс. Работал на складе, но спину сорвал год назад. Не могу тяжести таскать. А теперь и Мэгги нет… Двое детей на руках, младшей восемь лет…
Голос дрогнул. Старый ирландец плакал на том конце провода, пытаясь сдержаться и не получалось.
— Если что-то нужно будет — обращайтесь, — сказал я. — Мои родители ценили вашу жену. Я не забуду этого.
Это было правдой. Роберт помнил миссис Дженкинс, добрую, работящую ирландку с вечно красными от работы руками и мучным запахом на переднике. Она его кормила с детства, стирала его бельё, лечила его детские болячки, читала на ночь сказки, когда родители уезжали. Почти вторая мать.
— Спасибо, сэр. Спасибо за добрые слова, — всхлипнул Патрик. — Если понадоблюсь для чего — я умею многое. Столярка, ремонт, покраска. Спина больная, но руки рабочие…
— Обязательно обращусь, если что.
Я положил трубку.
Миссис Дженкинс мертва. Генерал-майор Хэй счёл нужным сообщить о смерти уважаемого профессора и его жены из богатой семьи. Но прислуга не заслужила упоминания в официальном уведомлении. Прислуга — это никто. Пятнадцать лет верной службы, а в итоге ни строчки в газете.
Во все времена одно и то же. Люди делятся на важных и неважных. На тех, о ком пишут в газетах, и тех, кто умирает незамеченным. В моём времени было то же самое — олигарх помрёт, вся страна обсуждает. А бабушка-пенсионерка в подъезде от голода — никому не интересно.
Справедливости в мире нет. Никогда не было, никогда не будет.
Придётся самому заботиться о еде. По крайней мере, пока не найду новую экономку.
Я вернулся наверх, оделся и спустился в гараж.
Гараж был отдельный, каменный, на две машины.Одна пустая, до времени когда на семью из двух человек аккурат 2 машины еще очень далеко.
А на второй половине стоял Packard Twin Six 1917 года — седан тёмно-синего цвета с чёрным верхом и хромированными деталями, блестящими даже в полумраке гаража.
Двенадцать цилиндров, семьдесят пять лошадиных сил, мягкий ход, комфортный салон. Машина стоила около пяти тысяч долларов, как три дома в рабочем квартале или пять лет жизни на среднюю зарплату. Отец купил её два года назад, в семнадцатом, когда дела шли хорошо и деньги от семьи матери текли рекой.
Я обошёл вокруг, осматривая. Красавец, мать его. Никакой электроники, никаких компьютеров. Только металл, кожа и механика. Сломается можно чинить руками в любом гараже, не нужен сканер за десять тысяч долларов и дилерский сервис.
В моём времени такие машины стоят в музеях или в коллекциях миллионеров. Помню, один знакомый купил Packard двадцатых годов за полтора миллиона долларов на аукционе Sotheby’s. Показывал мне в своём гараже, гордился как дурак. Я тогда подумал — идиот, полтора ляма за груду железа. Нет, антиквариат, мировая вещь, все дела. Но полтора миллиона долларов?
А теперь вот сам на таком езжу. И нихрена не идиот. Потому что это не груда железа, а рабочий автомобиль. Заведётся, поедет, довезёт. Через сто лет станет музейным экспонатом, а сейчас просто хорошая машина.
Бензобак полный, масло в норме на щупе чистое, янтарного цвета. Я завёл двигатель и услышал тихий, ровный гул, без стука и вибрации. Хорошая машина, ухоженная. Отец любил тачку и следил за ней тщательно.
Универсальный магазин «Кресге» располагался в центре города, на Вудворд-авеню. Одна из новых торговых сетей, распространявшихся по всей стране. Просторное здание в три этажа, большие витрины, вывеска с электрическими лампочками.
Я припарковался у тротуара и зашёл внутрь.
Внутри было светло и современно по меркам 1919 года. Широкие проходы между рядами товаров, электрическое освещение — лампы накаливания под потолком, не газовые рожки. Кассы у выхода с медными кассовыми аппаратами National. Революционная концепция — покупатель сам выбирает товары, кладёт в корзину, потом расплачивается.
Самообслуживание. В России это появится только в девяностых, да и то не сразу. Вроде бы в СССР тоже были эксперименты, но тут память подводит. может и пытались дорогие товарищи из советской торговли что-=то такое внедрить, а может и нет.
А здесь — уже 1919 год, и концепция работает.
Правда, за каждым покупателем бдительно следит работник. Особенно за теми, кто победнее одет. Воровство никто не отменял. Видел, как один парень в потёртой куртке потянулся к полке с консервами и тут же подошёл продавец, встал рядом, улыбается, но глаза холодные. Типа «я тебя вижу, приятель».
Продавцы в белых фартуках и нарукавниках помогали покупателям, объясняли свойства товаров, взвешивали продукты. Вежливые, обученные. Сервис на уровне.
Я взял плетёную корзинку, тяжёлую, из настоящей лозы, не пластиковую хрень и прошёл к продуктовым рядам.
Картофель россыпью в деревянных ящиках, на дне уложена солома. Лук, морковь тоже россыпью, в земле ещё кое-где. Никакого пластика, никаких упаковок, никаких штрих-кодов и этикеток с составом. Хочешь бери сколько нужно, взвесят на медных весах с чугунными гирями.
Говядина лежала на мраморном прилавке за стеклом, завёрнутая в белую бумагу. Мясник стоял рядом с огромным ножом и отрубал куски по заказу. Никаких лотков из пенопласта, никакой плёнки, никаких этикеток «годен до». Свежее мясо, сегодняшнее, максимум вчерашнее, но это скорее исключение. до великой депрессии еще далеко так что тут покамест изобилие и сверхпотребление.
Хлеб из пекарни при магазине, ещё тёплый, пахнет так, что слюнки текут. Не эта фабричная дрянь в целлофане, которая неделю не черствеет, потому что напичкана консервантами. Настоящий хлеб, испечённый этим утром. Насколько я понимаю остатки не хранятся, а сразу выкидываются вечером
Масло в бумаге, яйца в плетёной корзинке.Продавщица достаёт по одному, проверяет на просвет, кладёт в другую корзину. Треснутые откладывает в сторону те пойдут на выпечку.
Молоко в стеклянных бутылках с бумажными крышечками и тиснёной надписью молочной фермы. Сливки отстоялись вверху жёлтым слоем, оно не гомогенизированное, натуральное.
Настоящие продукты. Без консервантов, без добавок, без всей этой херни с индексами Е и ГМО, которой в будущем пичкают людей.
А с другой стороны, купил молоко и оно через два дня скиснет, если в леднике не держать. Хлеб через день черствеет. Мясо вообще опасно хранить больше суток, можно отравиться. Нет холодильников у большинства нет и длительного хранения.