Волкодав (СИ)

Простая еда, но качественная. Не химия из пакетиков, а настоящие продукты.
За соседним столиком сидел пожилой мужчина с газетой. Заголовок на первой полосе: «Красная угроза растёт! Анархисты готовят новые теракты!»
— Страшные времена, — вздохнул он, заметив мой взгляд. — То война, то революции, то забастовки. Куда мир катится?
— Всегда что-то происходит, — ответил я. — Люди не меняются.
  
— Это точно. А вы военный? По выправке видно.
— Был военным. Демобилизовался.
— Из Европы?
— Из России.
— О, даже так! Вы были в самом центре борьбы с красной заразой. Позвольте пожать вам руку, солдат, — старый хрыч, кряхтя, подошёл ко мне. Рукопожатие у него оказалось вялым и холодным. Пеньку давно пора на кладбище, а он витийствует о том, в чём нихрена не понимает. — Тяжёлое дело. Но правильное. Большевиков надо остановить, пока они весь мир не подожгли.
Ага, конечно, прям вот подожгут, мировой пожар устроят. Дед, через сто лет этот вокзал будут ремонтировать китайцы — коммунисты, по сути.
Я допил кофе и расплатился — сорок центов с чаевыми.
На выходе из ресторана заметил отдельные туалеты. «Мужчины — только белые», «Мужчины — цветные», «Дамы — только белые», «Дамы — цветные». Четыре двери вместо двух.
О, а вот и оно — гадить положено в соответствии с твоим цветом кожи.
У выхода со станции стояли извозчики и таксисты. Белые с одной стороны, негры — с другой. Лошади у белых получше, коляски поновее. Цены, впрочем, примерно одинаковые.
— Такси! Такси! Быстро, недорого!
— Куда едем, приятель? — спросил водитель Ford Model T. Ехать в повозке, когда вот он — символ технического прогресса? Нет, увольте.
Я назвал адрес родительского дома. Водитель присвистнул.
— О, Вест-Сайд! Богатый район. Два доллара будет.
— Согласен.
Я закинул сумки в багажник и сел на переднее сиденье. Машина завелась с третьей попытки и тронулась по улицам Детройта.
Водитель оказался говорливым малым лет тридцати, с ирландским акцентом.
— Майк О’Брайен. Таксую уже пять лет. Детройт как свои пять пальцев знаю.
— Роберт Фуллер.
— А, Фуллер! Знаю эту фамилию. Адвокатская династия. Ваш отец, небось?
— Был.
— Понятно. Соболезную. Слышал про пожар в пансионате. Страшное дело.
Мы ехали по Джефферсон-авеню — главной артерии города. Справа и слева тянулись магазины, банки, офисные здания. Тротуары были полны людей — клерки спешили на работу, дамы рассматривали витрины, дети бежали в школу.
Живой город. Энергичный. Четвёртый по населению в Америке.
Маркус рассказывал: «В пятидесятых — четвёртый. А к двадцатым годам двадцать первого века — двадцать восьмой. Народ разбежался кто куда. Белые — в пригороды. Заводы — в Мексику и Китай. Чёрные — кто мог, тоже свалили. Остались только те, кому деваться некуда.»
Девяносто тысяч пустых домов. Сорок квадратных миль заброшенной земли. Целые кварталы, где не живёт никто. Кладбище, приговор американской мечте и американскому автопрому, вчистую проигравшему битву за собственный дом куда более технологичным и дешёвым японцам. Логичный исход из философии «да похер на расход бензина».
— А вы военный, я гляжу? — продолжал болтать Майк. — По осанке видно.
— Демобилизовался вчера.
— Из Франции?
— Из России.
— А что, мы и с ними воевали? Они же против бошей были. Хотя, там же сейчас эти, как их там… — парень, ты за дорогой смотри, а не свои полторы извилины напрягай. — О, большевики! Точно. Но мы же их победили, так?
— Это как посмотреть, — уклончиво ответил я.
— А теперь что планируете?
— Пока не знаю. Разберусь с наследством сначала.
— Правильно. А потом можете на завод устроиться. Форд хорошо платит — пять долларов в день!
— А негры тоже получают пять долларов?
Майк хмыкнул.
— Говорят, что да. Старик Генри вроде как принципиальный — работаешь на конвейере, получаешь как все. Но негров-то на конвейер пока почти не ставят. Они в основном уборщиками, грузчиками. На литейке, где жарко и вонюче — туда белый не пойдёт.
Прагматизм. Форд не из человеколюбия их нанимает — просто нужны рабочие руки, а негры в профсоюзы не лезут и не бастуют. Капитализм умеет обходить любые предрассудки, когда это выгодно.
Мы свернули на Вудворд-авеню. Здесь было ещё оживлённее — трамваи звонили, автомобили гудели, извозчики покрикивали на лошадей.
— Видите заводы Форда? — Майк указал на дымящиеся трубы вдали. — Хайланд-Парк. Там сейчас двадцать тысяч человек работают! Каждый день полторы тысячи машин делают.
В моём времени там музей. Часть завода превратили в туристический аттракцион.
— А что нового в городе? — спросил я. — Давно не был дома.
Таксисты во все времена — это городская, вернее даже уличная служба новостей. Они всё всегда знают.
— О, многое! На прошлой неделе полиция накрыла подпольный бар на Кэдиллак-сквер. А ещё слышали про взрывы? Анархисты бомбы рассылали — судьям, политикам. Власти в панике, боятся революции. А на прошлых выходных в «Золотом якоре» драка была — итальянцы с ирландцами что-то не поделили.
— Что за «Золотой якорь»? название вроде знакомое, но после ранения голова еще туго варит.
— Бар на Вудворд-авеню. Хороший, приличный. Владелец немец, но парень порядочный. Правда, после января закроется — сухой закон.
А, ну да. Морализаторы и малохольные типчики, стремящиеся понравиться псевдорелигиозной публике, буквально выстрелят себе даже не в ногу, а в яйца. В итоге страну захлестнёт такой вал организованной преступности, что только вылупившееся Бюро будет заниматься не красными, а всякими там Аль Капоне и бутлегерами.
Всё как всегда — прекраснодушные идиоты часть своего розово-единорожьего мира тащат в реальность, которая потом берёт за яйца всех, не только этих кретинов.
Мы въехали в западную часть города — Вест-Сайд. Здесь всё было по-другому. Широкие улицы, зелёные лужайки, большие дома с верандами и колоннами. Автомобили дороже, люди одеты лучше, даже воздух казался чище.
Богатый район. Белый, понятное дело. Неграм вход сюда заказан ещё долго — если ты, конечно, не чистильщик обуви или садовник.
— Вот мы и приехали, — сказал Майк, остановившись у двухэтажного дома из красного кирпича.
Дом был солидным, но не вычурным. Английский стиль, аккуратный сад, кованая ограда. На веранде стояли плетёные кресла.
— Красивый дом, — заметил Майк. — Ваши родители хороший вкус имели.
— Да.
Я расплатился с водителем и взял сумки. Майк помахал на прощание и уехал.
У калитки я остановился и достал из кармана связку ключей. Тяжёлые, латунные, с вензелем «F».
Ключи от чужой жизни.
Я открыл калитку, прошёл по дорожке к крыльцу. Ступеньки скрипнули под ногами — третья ступенька, как всегда. Память Роберта подсказывала: отец всё собирался починить, да руки не доходили.
Дверь была массивная, дубовая, с витражной вставкой. Медная табличка справа: «Профессор Роберт Э. Фуллер III, эсквайр»
Ключ повернулся в замке. Дверь открылась.
Внутри пахло полиролью, старыми книгами и домашним уютом. В прихожей висело зеркало в резной раме, стояла вешалка для пальто, лежал коврик с вышитыми цветами.
Я переступил порог и закрыл дверь за собой.
Теперь я был дома. В чужом доме, с чужими воспоминаниями, в чужой жизни.
Но это единственный дом, который у меня был сейчас.
Через сто лет этот район останется более-менее благополучным, богатые районы умеют защищаться, вернее их защищают деньги местных обитателей. Обнищает восточная часть, рабочие кварталы, негритянские гетто. Там будут пустыри и руины.
А Мичиган-Централ… Тридцать лет пустоты. А потом Форд вложит миллиард, чтобы всё вернуть.
  
История идёт по кругу. Строят, разрушают, восстанавливают. И так без конца.
А я — единственный, кто знает, что будет дальше.
Глубоко вдохнув и размяв плечи, я пошёл внутрь осматриваться. Как-никак мне здесь теперь жить. И может быть, очень и очень долго.