Сон цвета киновари. Необыкновенные истории обыкновенной жизни

— Вы же с ним как муж и жена, уговори его! Пусть они геройствуют сколько угодно, а мы — пресмыкающиеся, мы потихоньку выползем.
Когда Цяосю, выждав удобный момент, поделилась этими мыслями с парнем из Мяньчжая, от скуки игравшим на соне, тот опешил и не нашел что сказать. Цяосю продолжала:
— Если хочешь меня убить, убивай, я ни звука не издам. Я хочу быть с тобой до конца и вместе с тобой пролить кровь. Но если ты не хочешь, чтобы я умерла, и сам не хочешь умереть, то сделай доброе дело, отпусти Дуншэна, он ведь для тетушки Ян самое дорогое в жизни, продолжатель рода, а за хорошие поступки всем воздастся, Небо все видит!
  
Парень из Мяньчжая задумался:
— Дуншэну четырнадцать, тебе — семнадцать, мне — двадцать один, мы все не должны умирать! Но так распорядилась судьба, и ничего уже не изменишь!
Цяосю проговорила:
— Ты хорошенько подумай, потом скажешь. Решишь умереть — умрем вместе, решишь жить — я буду жить с тобой.
Парень едва слышно вздохнул:
— Я хочу жить, но люди не оставляют нам выбора, Небо не оставляет нам выбора!
На этом их разговор закончился, однако эти мысли не выходили из головы молодого человека.
Вечером У-гэ и еще двое заступили в караул. Они уже месяц не видели солнца, вели напряженную борьбу за жизнь, питались все хуже и хуже, силы их были на исходе… Двое часовых не выдержали и заснули. Не спал лишь парень из Мяньчжая, снова и снова прокручивая в голове разговор с Цяосю. В пещере был керосиновый фонарь и полведра керосина, но керосин экономили, да и при свете фонаря особо делать было нечего, поэтому фонарь перестали зажигать вовсе, и теперь только по дыханию определяли, кто где находится. Часовые сидели у входа в пещеру, остальные спали внутри, расстояние между ними было двадцать-тридцать чжанов. У-гэ по дыханию нашел Цяосю с Дуншэном и незаметно разбудил их.
— Дуншэн, Дуншэн, бери с собой сестрицу Цяосю и скорее бегите, да замолви за нее словечко перед командиром, чтобы с ней были помягче! Все это придумали братья Тянь и я, остальные ни при чем! Мы поклялись на крови, что не предадим друзей, и если нам суждено умереть, то умрем все вместе в этой пещере. А Цяосю еще совсем молодая, она носит ребенка, помоги ей выжить, помоги мне оставить свое семя! Заступись за нее, у тебя же есть жалость!
Командир, укутавшись в одеяло из барсучьих шкур, уже засыпал в нижней пещере, когда вдруг за сложенной стеной услышал шорох, как будто кто-то ползет. Он насторожился. Тут раздался слабый крик, полный ужаса:
— Командир, командир, отодвиньте камень, спасите! Скорей, на помощь!
Командир, сделав знак остальным бойцам, тихо позвал:
— Дуншэн, это ты? Или нечистая сила? Ты живой?
— Скорее! Это я! Цел и невредим, усы и хвост в порядке!
Последнюю фразу часто повторяли деревенские мальчишки, играя со сверчками, и бойцы, не удержавшись, прыснули со смеху.
В стене проделали дыру, и первой вышла Цяосю, та самая Цяосю, которая сбежала из деревни пятьдесят дней назад. Дуншэн, выбравшись наружу, не успел слова вымолвить, как изнутри донеслись страшные нечеловеческие вопли. Видимо, бегство Дуншэна и Цяосю было обнаружено, и парня из Мяньчжая наказали за предательство. Его жизнь оборвалась в один миг. В ночной тишине из пещеры доносились леденящие душу звуки. Дыру в стене поспешили заложить, прислушиваясь к тому, что происходит внутри. Из глубины пещеры донесся стон, потом страшные проклятия, и зазвучал голос — слабо, но очень отчетливо:
— Эй, Мань, Мань, когда-нибудь ты меня вспомнишь, я Лаоцзю!
На следующий день вода в роднике, который брал начало в пещере, окрасилась в красный цвет. Двое бойцов рискнули зайти в пещеру. Все, кто там оставался, погибли во вчерашней схватке, перерезав друг друга. Старший брат Тянь, тяжело раненный, кажется, понял, что в кромешной тьме бился с родными братьями, и вонзил себе в сердце кинжал. Тело младшего Тянь, тоже раненого, лежало возле воды: он пытался подползти к роднику, чтобы попить. Возлюбленного Цяосю нашли не сразу: парень из Мяньчжая, игравший на соне, умер, упав в трещину. Из пещеры вынесли несколько охапок хлама, опий и десять кистей человеческих рук, вывели двоих спасенных пленников — сильно изменившихся Цяосю и Дуншэна. У Дуншэна в руках был тот самый инструмент парня из деревни Мяньчжай. Заложив вход в пещеру, командир повел отряд в Гаоцзянь, чтобы на следующий день отправиться с докладом в уездный город, взяв с собой десять обескровленных рук и пленников. Там следовало провести судебное разбирательство.
Когда связку отрубленных рук, как в прежние времена, повесили на маньчжурский орех у входа в штаб народного ополчения и женщины, старики и дети поселка собрались поглазеть на это, Дуншэн и Цяосю грелись у огня во флигеле усадьбы семьи Мань. Они уже переоделись во все чистое и сидели у большой жаровни, отвечая на вопросы матушки Мань, тетушки Ян, командира отряда, штабного писаря, второго брата Мань и меня, гостя. Дуншэн, хотя и был истощен и измучен, улыбался, рассказывая: в его сердце еще горел огонь молодости. Поймав безумный взгляд тетушки Ян, из глаз которой без остановки текли слезы, он поспешно встал и, шагнув к ней, сказал:
— Мам, я же вернулся целым и невредимым, усы и хвост в порядке!
— Ты-то цел и невредим, а сколько погибших в семье Тянь! За что такое наказание!
Цяосю подумала о парне из Мяньчжая, игравшего на соне, о том, что ее ждет, и, опустив голову, залилась слезами.
Матушка Мань сказала:
— Цяосю, не плачь, у тебя же есть я! Завтра поедешь с командиром в город, дашь показания, командир за тебя поручится, привезет тебя обратно, и будешь мне помогать присматривать за мельницей. Два дня уже тает снег, вода заполнила запруду, пора молоть рис для Нового года! Худой мир лучше доброй ссоры, я проведу семидневный пост с чтением сутр, помолюсь за души безвинно погибших, и за парня из Мяньчжая тоже.
Когда мы со штабным писарем и командиром отряда шли к штабу народного ополчения, я услышал, как командир шепнул писарю:
— Лаоцзю сбежал, его не нашли ни в одной из пещер.
На что писарь успокоил его:
— Худой мир лучше доброй ссоры! Матушка Мань сказала, что будет семь дней и семь ночей молиться за погибших, они заслуживают прощения!
……
Приближался Новый год, из храма Царя лекарств я перебрался обратно в усадьбу Мань и поселился в комнате, где остановился в первую ночь. Цяосю, как и тогда, с охапкой новых одеял, от которых исходил легкий аромат сушеных фруктов, молча вошла в комнату вслед за матушкой Мань. В комнате в медной жаровне так же весело потрескивали угольки, рядом свистел чайник. Я намеренно, как и в прошлый раз, встал у жаровни и грел руки, скользя взглядом по комнате. Глядя, как Цяосю молча застилает мне постель, я, как в прошлый раз, заговорил:
— Тысячу извинений за то, что незваный гость доставил столько хлопот хозяйке!
Не знаю отчего, но у меня вдруг ком подступил к горлу, и я не смог закончить фразу. Я вдруг заметил, что в комнате что-то изменилось: в прошлый раз, когда матушка Мань принимала невестку и хлопотала о свадьбе, а Цяосю готовилась к побегу, они были воодушевлены и полны надежд на завтрашний день. Однако стремительные перемены, которые произошли за эти сорок дней, как будто окунули эти два трепетных сердца в неизмеримую печаль и окончательно и бесповоротно похоронили их. Внешне же изменения сводились к тому, что у хозяйки в волосах уже не было алого цветка, а у Цяосю в ее богатой косе появилась прядь седых волос.
С тех пор как мать Цяосю утонула с жерновом на шее, минуло шестнадцать лет. Внутри Цяосю уже зарождалась новая жизнь. Жизнь парня из Мяньчжая, игравшего на соне, с которым бежала Цяосю, оборвалась в самом расцвете, но теперь продолжится внутри семнадцатилетней Цяосю, и теперь с ней будет связан последующий расцвет или падение его семьи.
  
Более невероятных событий, чем то, что я увидел здесь собственными глазами, я не знаю. И не могу придумать, как описать жизнь и человеческую природу более естественно и точно.