Не мужик – огонь!

Обгоревшая кожа, оскаленный рот, противоестественно сияющий полировкой в отсветах пожара браслет…
Озноб стал сильнее, я обняла себя за плечи, но тут же расслабила руки, собираясь продолжить, когда офицер снова задал уточняющий вопрос:
– Вы ничего не трогали на месте преступления?
– Нет.
Что я, по-вашему, сериалов не смотрела?
Это веское замечание я удержала при себе. Как и то обстоятельство, что чуть было не потрогала на месте преступления крайне подозрительный браслет.
  
Но поскольку сериалы я все же смотрела, то живо представила себе, как меня увозят в участок для допроса – ведь на месте преступления оказались мои отпечатки. Там меня допрашивают, узнают, что я египтолог, и из свидетельницы я становлюсь подозреваемой – потому что подозрительный браслет был очевидно египетским. Хотя он, конечно, подделка. Возможно, полиция решит, что из-за этого я того бродягу и убила.
Потом полицейские запрашивают мое досье, я становлюсь главной подозреваемой, меня арестовывают и отправляют в камеру…
…до утра, примерно – потому что утром весть о происшествии неизбежно достигнет моей семьи, и вскоре в участок ворвутся папа с адвокатом, мама с жаждой крови и бабушка с пахитоской, сарказмом и стенакордией.
Хорошо, что сериалы я все же смотрю, браслет не трогала, в момент возгорания находилась в нескольких милях отсюда и арестовывать меня не за что – так мне их всех от этой мысленной картины стало жалко.
Но, вообще-то, они все сами были бы виноваты. Всё же, полицейские – взрослые люди и профессионалы, и должны бы по умолчанию допускать вероятность, что у любого задержанного могут найтись не только адекватные мама и папа, но и слабо предсказуемая деятельная бабушка.
– Опишите подробно, что вы увидели, мисс Сандерс, – попросил коп, и я, мысленно поморщившись, честно постаралась восстановить перед глазами картину: жухлая трава, грязная от сажи и пепла, присыпанная крупкой снега, скрюченное в позе зародыша тело, проклятый браслет, полоска зубов, обугленная кожа…
– У него на плече, вот здесь… – я показала на себе, но тут меня прервал голос офицера Уолтера.
– Марк, ничего нет! Я обошел всё – здесь чисто. Мэм, вы уверены, что вам не показалось?
Язык двинулся вперед и вверх быстрее, чем я успела ответить, быстрее, чем я успела подумать. Прижался к верхнему нёбу за зубами, переключая мое внимание на усилие, необходимое для этого действия, на телесные ощущения: неровность и одновременно гладкость нёба, рельефность зубов…
Шесть.
Пять.
Четыре.
Заземляйся, Марша.
Я давно сама прекрасно держу себя в руках, необходимости в применении техник выхода из эмоций нет – а наработанный терапией рефлекс держится и не думает затухать: в любой конфликтной ситуации тело прижимает язык к небу, мозг запускает счет от шести до четырех.
– За кого вы меня принимаете? – с вежливым интересом спросила я, закончив мысленный счет и разглядывая офицера Уолтера.
– За гражданское лицо, – примирительно отозвался он. – Неподготовленные люди в подобных ситуациях часто…
Молодой коп замялся, и я любезно подсказала:
– Выдумывают небылицы?
Согласиться ему не позволяли служебные инструкции, опровергнуть мое высказывание не давал здравый смысл, и Уолтер предпочел никак не комментировать мои слова.
Я же шагнула с подъездной дороги на газон, покрытый мокрым снегом и решительно кивнула полицейским:
– Идемте.
И они пошли.
– Мисс Сандерс, а покажите, пожалуйста, где вы сошли с дорожки? Точно здесь? Не левее и не правее?
Я растерянно кивнула, подтверждая, что да, примерно здесь – и полицейские, включив фонарики, принялись изучать газон, негромко переговариваясь между собой:
– Марк, я ни-хрена не вижу. Никаких следов.
– Офицер Уолтер, вы роняете честь коренных народов Северной Америки. Ваши славные предки отреклись бы от вас, предварительно сняв скальп.
– Офицер Гарнер, вы грязный шовинист, и за подобные высказывания я считаю себя вправе разбить вам лицо.
– Вы забываете о субординации, офицер Уолтер!
– Хорошо, офицер Гарнер, сэр – я подам на вас в суд. Но не сомневайтесь, сделаю это со всем уважением к вашему званию, сэр!
– Терри, не говнись, а? Ищи. Эта милая мисс не слезет с нас, пока мы не предъявим ей труп, и, боюсь, ей все равно, чей труп это будет: твой, мой или гипотетического неизвестного бродяги.
Беседа эта явно не предназначалось для моих ушей: копы были достаточно далеко от меня, чтобы рассчитывать, что я не услышу, как они разговаривают вполголоса. Я и мой внутренний лев «сучка Марша» ожидали, что офицеры примутся меня поносить, но полицейские были вполне сдержаны.
Мы искали покойника. И начали с того, что я не смогла даже четко указать место, где его обнаружила: ночь, неверный свет пожара и усилившийся снег сделали свое дело. Ни тела, ни места, где оно лежало, ни каких-нибудь доказательств, что оно в принципе было.
Копы попытались меня убедить, что в темноте и из-за взвинченных нервов я приняла за человека обгоревшее бревно, и даже показали парочку бревен-кандидатов. И хотя я изначально отвергла это предположение категорически, теперь и сама начала сомневаться.
А был ли труп?
Я же ясно его видела, и браслет этот еще…
Про браслет, кстати, я больше не заикалась. Если уж даже я сама всё, с ним связанное, сочла предельно странным, то что уж про скептически настроенных полицейских говорить?
Неужели действительно показалось? Я думала, что нервами покрепче.
Устав бродить в потёмках по снегу, я вернулась на подъездную дорожку. В конце концов, это не моё дело – искать труп. Я его уже нашла. И не виновата, что они его где-то потеряли! С дорожки были прекрасно слышны перешептывания копов.
– Гарнер, у меня сейчас сопли в носу замерзнут.
– Ай-яй-яй, Терри, твои предки…
– Марк!
– А если серьезно, я тебе сто раз говорил: одевайся нормально! Если хочешь танцевать – придётся платить музыканту. Хочешь выделываться? Придется выковыривать из носа сосульки. Ладно. Пойду еще раз расспрошу мисс Сандерс. Может, она вспомнит еще что-то.
– Или признается, что нечего вспоминать.
– Работайте, офицер Уолтер!
Тот, что старше, направился ко мне, и я внутренне подобралась.
– Мэм… – офицер Гарнер смотрел на меня с тем выражением лица, которое делает директриса у нас в музее, собираясь вежливо, но максимально доступно, с унизительной оттяжкой, объяснить подчиненному, что он круглый идиот, и что выполненную работу нужно полностью переделать.
В нашем случае – поменять показания.
– Нет.
Я сама только что сомневалась в своих показаниях, да. Но малейшего сходства с директрисой Фостер хватило, чтобы я решила жестко отстаивать свое мнение.
– Простите? – удивился он. – Я всего лишь хотел спросить: сильно ли вонял труп?
Теперь настала моя очередь удивляться.
– Горелый белок, – пояснил офицер, видя мою растерянность. – Он сильно вонял? Это не первый пожар, на который я выезжаю, я знаю, о чем говорю. Вы наклонялись к трупу?
Я озадаченно перебирала события: вот я увидела человека, вот поняла, что он скорее всего мертв, вот зацепилась взглядом за браслет и нагнулась, чтобы рассмотреть поближе…
Я действительно наклонялась к трупу.
И да – даже сгоревшая курица разит так, что дом потом приходится проветривать по полдня.
А труп – не пах.
Гул подъезжающей тяжелой машины избавил меня от необходимости отвечать немедленно, добавив времени на раздумья.
Хлопнули дверцы. Из пожарного автомобиля соскочил на землю человек и пошел в нашу сторону.
  
Полицейский оглянулся, отвлекаясь на него. Я тоже отвлеклась, и вместо того, чтобы обдумывать свой ответ, рассматривала мужскую роскошную фигуру, эффектную даже в скудном освещении – и вот на ней даже зимняя защитная форма не создавала ощущения грузности или лишнего веса, а лишь добавляла массивности и эффектности силуэту.