Порох из драконьих костей

Лица застыли — и сами мальчишки тоже. Так, подумала Марта, замирает кролик или косуля под светом фар. За мгновение перед тем, как ударит бампер.
Кажется, это длилось минуты три, не меньше: мальчишки просто стояли, вглядываясь друг в друга, а по улице ехали одна за другой машины, светили им в глаза. Огромные, замызганные фуры: видно, что после долгой дороги, надписи на боковинах было не разобрать, все громадные, когда-то, видно, белые, ехали почти беззвучно. Сколько же их там, удивилась Марта.
  
Потом что-то произошло, мальчишки вздрогнули и дружно оглянулись. Похоже, с ними разговаривал кто-то, кого Марта просто не видела из окна. Шуруп нехотя бросил пару слов, Жираф отвернулся и, вырвавшись из рук приятелей, пошёл прочь. На ходу он чуть пошатывался, и Марта с облегчением подумала: пьяный… да, пьяный или принял сдуру немножко «звёздной пыли», сколько ему надо, его же от бутылки пива развозит. Всё-таки мальчишки иногда бывают такие дураки.
Она вернулась к учебнику — «нашей страной правит самый…» — и тут в дверь позвонили. Наглый, резкий звонок, как будто к себе в дом человек явился, просто ключи забыл. Неужели Бударе хватило наглости? Да нет, не может быть!
Марта ещё решала, выйти или сделать вид, что учится (вообще-то — чистая правда!..), — а замок тем временем клацнул и в прихожей раздались голоса, которых она не слышала лет сто. Ну ладно, не сто — но месяцев шесть-семь точно.
— …не спешил, — ворчал низкий, стариковский голос. — Мейл-то хотя бы можно было отправить, руки бы не отвалились, жабий ты сын.
— Я был занят, — ответил отец.
— Занят! — фыркнул другой голос — лихой и молодцеватый. — Он, слышите ли, был занят! Целую неделю! А товарищи за него переживают.
— И вообще, — добавил третий, насмешливый, — знаем мы твоё «занят». Наблюдали, не раз. Наверняка валялся с утра до вечера пузом кверху. Созерцал трещины в потолке. Постигал гармонию сфер.
— А вы-то сами хороши! — Марта вышла в прихожую и встала, сложив руки на груди. — Столько времени не появляться — это разве честно? А, дядюшка Никодем?
Никодем де Фиссер обернулся к ней, с восторгом и воодушевлением протянул руки:
— Гляди, кто явился! Чаровница Марта, Марта Гроза Великанов и Похитительница Сердец.
— Она самая. И вам, сударь, не избежать расплаты!
— Ну, — сказал отец, — вы тут сражайтесь, а я соображу насчёт кофе.
— Элиза?.. — вполголоса (лихим и молодцеватым) спросил де Фиссер.
— Колдует на кухне, так что загляни поздоровайся — и давай за стол. — Отец хлопнул его по плечу и вышел.
— А ты выросла, душа моя, — заметил дядюшка Никодем. — Стала совсем взрослой.
— Ну, кто-то же должен, — фыркнула Марта. — А вы и правда могли бы хоть иногда заглядывать.
Никодем де Фиссер небрежно отмахнулся.
— Ты же знаешь, красавица, дела, дела. Взять хотя бы прошлую неделю: пришлось срочно лететь в Гулистан, чтобы спасти тамошних поселян от набегов говорящего комбайна. Печальная история, если задуматься: тварь-то не столько портила посевы, сколько сводила с ума бедолаг. Тарахтел без умолку, просто забалтывал их до полусмерти.
В этом был весь дядюшка Никодем. Точнее, конечно, никакой не дядюшка, а просто старинный приятель отца ещё со времён войны.
Собственно, оттуда де Фиссер таким и вернулся. На войне его взвод попал в окружение. Марта не знала подробностей, отец не любил рассказывать про те дни, но что-то там произошло. Что-то, после чего де Фиссер стал вот таким.
Пару лет назад Марта взяла и сравнила немногочисленные фото, на которых он был вместе с ними. Добрый дядюшка Никодем с годами совсем не менялся. Он всегда выглядел лет на двадцать: русые волосы, голубые глаза, ямочки на щеках, белозубая улыбка. Такой смешной!.. В детстве Марта даже обижалась, что приходится называть его дядюшкой: лучше бы де Фиссер оказался её старшим братом!.. Это же здорово, когда у тебя старший брат красавец, вдобавок — умеющий говорить на разные голоса. Как он рассказывал ей сказки, ох, Марта всегда хохотала, не могла сдержаться! Он ведь не прикидывался, голоса сменялись в де Фиссере сами по себе, словно кто-то невидимый дёргал туда-сюда настройку частот в приёмнике. И поэтому Великая имперакрыса могла говорить у него басом, Атаман огнивых псов лаял фальцетом, а Нусскнакер-младший выкрикивал приказы женским голосом, с этакой лёгкой надломанной хрипотцой.
Постепенно Марта научилась различать голоса, их у де Фиссера было ровно десять, один женский, остальные мужские. С годами они ни капельки не старели — да и с чего бы им стареть, если лицо остаётся прежним?
Иногда Марта думала, что все эти дядюшкины странности вообще не связаны с войной, только с его характером. Он выглядел как мальчишка и вёл себя как мальчишка. Он был выдумщик и поэт, всё время куда-то спешил, всегда рассказывал невероятные истории, надолго пропадал, потом заявлялся поздним вечером или на рассвете, весь пропахший специями, морем, приключениями. Мама не воспринимала де Фиссера всерьёз, но смеялась над его шутками, а Элиза — напротив, не смеялась и дядюшку не любила.
— Это ты? — Мачеха выглянула в прихожую: руки в муке, волосы собраны так, чтобы не мешали; рукава серой водолазки лишь слегка закатаны. Марта удивилась: да откуда у Элизы вообще водолазка. — Надолго?
— И я рад тебя видеть. — Дядюшка Никодем размашисто взмахнул рукой и поклонился. Висевшие у него на шее жетоны глухо звякнули. — Не переживай: перекинусь парой слов с фельдфебелем и побегу дальше.
Мачеха кивнула.
— Можешь, — сказала, — не спешить. Минут через сорок будет готов пирог. Попробуете вместе с фельдфебелем.
— Мир полон сюрпризов, — стариковским голосом шепнул Марте де Фиссер, когда Элиза ушла. — Если бы я лучше относился к людям, решил бы, что она собирается меня отравить.
— «Лучше»?
— Ну да. А так я точно знаю: ей для этого не хватит ни смелости, ни сноровки. Эй, — добавил он женским голосом, — а ты действительно сильно изменилась, красавица моя. Прежняя Марта… она бы хоть улыбнулась. Согласен, это была не лучшая из моих шуток — и всё же.
Марта пожала плечами:
— Тем, кто не является по полгода, — никаких поблажек!
Он вскинул руки, жетоны снова зазвенели. Марта не понимала, как им это удаётся: дядюшка всегда прятал жетоны под одеждой, видны были только тусклые цепочки с крохотными звеньями.
— И снова повторю: невиновен! Для меня всё пролетело как единый миг. Я был, знаешь ли, в Захолмье, выступал на свадьбе у тамошнего принца. А время в Холмах течёт по-другому… погоди, вы теорию относительности-то проходили?
— Хватит топтаться в коридоре! — позвал отец. — Марта, хорошая же из тебя хозяйка!
— Да мы идём, идём! — Дядюшка Никодем подмигнул ей и взмахнул рукой, дамы, мол, вперёд.
Сам он подхватил с пола пакет, которого Марта прежде не замечала, и поволок, улыбаясь этой своей наглой мальчишечьей улыбкой. Но в комнату пакет не попал: на полпути де Фиссер аккуратно постучал в кухонную дверь, приоткрыл её и о чём-то пошептался с Элизой. Марта услышала только: «Не надо, я на минутку… пусть… потом как-нибудь…» — после чего гость наконец-то вошёл и сел за стол, уже без пакета.
— Ну, — сказал он голосом печального философа, — и где же обещанный кофе?
Отец разлил кофе и к кофе, а Марте заявил, что ей пора делать уроки.
— Пусть посидит, — попросил дядюшка Никодем. — Рассказывайте, как вы тут.
Отец пожал плечами.
— Осваиваюсь. Вот, на работу устроился.
— А я только недавно из командировки, — всё тем же раздумчивым голосом сообщил де Фиссер. — Мир — удивительная штука, как ни крути. Вот ты, Марта, слышала, например, что на Синдбадовых островах живёт племя, которое питается фантазиями? Ну то есть буквально: у них, помимо вождей, жрецов, охотников и пивоваров есть грёзники. И эти грёзники вымечтывают по заказу племени когда что: куриц там, кроликов, бананы всякие, хлеб. Даже семечки. А если грёзник по-настоящему хорош — то семечки без шелухи, представляешь!