Порох из драконьих костей

Ей вдруг дико захотелось, чтобы мама лежала всё-таки не в Рысянах, на тамошнем полузаброшенном погосте, а здесь. Чтобы можно было в любой момент взять и прийти к ней. Просто посидеть рядом, а то и поговорить. Хотя, конечно, Марта давно поняла, что мамы там нет, там только тело, а душа… душа где-то далеко. Просто иногда человеку нужно место, куда он может прийти и поговорить. И знать, что его поймут. Что молча выслушают.
  
Но мама так решила, и отец не посмел пойти против её воли. Наверное, и к лучшему. А Марте не надо быть эгоисткой и думать только о себе. В Рысянах спокойно и тихо, поют птицы, растёт трава, и даже сгоревшая старая церковь не портит пейзажа.
Неужели ты хотела бы, чтоб мама лежала здесь — рядом с горлопанящим приёмником, а, Марта?
Вдруг — как будто в ответ на её мысли — впереди раздались звук осыпающейся земли и чьё-то тяжёлое дыхание, этакое размеренное, молодецкое подхекивание, — а потом Марта увидела справа, рядом с часовенкой, под самым забором, яму. Вдоль забора желтели крышки, высокие, сводчатые, от них пахло свежим деревом.
Это была самая старая часть кладбища, здесь стояли заброшенные склепы времён Второго Змия, а то и более древние. Потомки тех семей давно уже в городе не жили: одни сбежали между Первой и Второй крысиными, другие угодили под Большое переселение. В склепах ночевали бомжи, и жили бродячие собаки. Потом что-то выгнало их — или, как подозревала Марта, кто-то: вскоре после этого склепы облюбовали клиенты Губатого. И все остались довольны — ну, кроме, бомжей и собак, и ещё местных малолеток, которым пришлось искать новые места для проверки собственной безбашенности. В городе стало если не чище, то спокойнее, и егеря могли наконец-то с облегчением закрыть глаза на делишки Губатого и тех, на кого он работал.
Вот только, подумалось Марте, — чего ж сейчас-то за него взялись?
Но мысль эта мелькнула и пропала — потому что из ямы вдруг вылетела очередная порция свежей земли. Упала на солидную уже гору, сразу же чуть осыпалась обратно. Хеканье между тем прервалось, две ладони хлопнули по краю ямы, упёрлись, впились пальцами в почву. Наружу явилась сперва плешивая голова с сосульками сизых волос, затем тощие — кожа да кости — руки…
Не мертвец, конечно, хотя Марта не сомневалась: кое-кто был бы рад, окажись этот человек именно мертвецом. Вот Чистюля, например.
— «А теперь мы начинаем трансляцию с товарищеского матча между урочинскими „Хлеборобами“ и нижнеортынскими „Вепрями“», — сообщило радио.
Восставший из могилы в ответ сплюнул и объявил:
— Шабаш, рабы не мы! Перекур.
Говорил он этаким бормочущим шепотком, сразу стало ясно, что обращается к себе или — в крайнем случае — к какому-нибудь воображаемому другу. Марта не знала, насколько далеко там всё зашло в этом плане.
Он похлопал себя по карманам спецовки, вскинул брови, когда обнаружил пачку в нагрудном, постучал по донышку, чтобы одна сигаретина выглянула наружу, и по-обезьяньи ухватил её обкусанными, цепкими губами.
Потом поднял взгляд на Марту и спросил:
— Есть огонёк?
— Здравствуйте, господин Трюцшлер, — сказала она.
— Здрасьте-здрасьте. Зажигалку-то дай. Ты почему не в школе?
Было начало седьмого, уроки заканчивались в полвторого, максимум в три. Отец Чистюли об этом, конечно, знал. Может, и не прямо сейчас, но когда-то — наверняка.
Марта вдруг вспомнила один из рисунков Пауля Будары. Только сейчас она сообразила, что там был изображён господин Хильберт Трюцшлер — но господин Трюцшлер лет двадцати, молодой, красивый, с дурацким романтическим блеском в глазах. И с чёрной тенью, которую он пытался поймать на удочку. С собственной оскаленной тенью.
Марта бездумно щёлкнула застёжкой и выудила из сумки зажигалку. Курить она не курила, если не считать трёх или четырёх месяцев в девятом классе. Тогда Марта по уши втрескалась в одного старшеклассника… даже имени его не узнала, дурища, но втюрилась намертво и искренне верила, что курение сделает её загадочней и привлекательнее. Верила ровно до того дня, когда — проходя по школьному двору, вроде бы случайно мимо него и трёх его приятелей, — услыхала, как парень её мечты делится впечатлениями от… ну, её имени Марта тоже так и не узнала. Вряд ли её звали Клёвая Няха. «Клёвая, — говорил он, — няха, но, блин, целоваться с ней — типа как взасос с пепельницей, я чуть не сблевал».
Марта не дрогнула, не взглянула, прошла мимо. И дальше всё, как отрезало. И курить больше не тянуло, хотя при чём тут, казалось бы, курение.
Но глаза у него были… нельзя, чтобы у людей, которые говорят подобные вещи, были такие глаза. Несправедливо это, подло.
У господина Трюцшлера на рисунке, кстати, были похожие глаза. Интересно, курил ли он в молодости? Или, как Марта, просто носил с собой зажигалку на всякий случай?
Она протянула ему дешёвый пластиковый корпус, отец Чистюли щёлкнул колёсиком, затянулся. Бросил зажигалку Марте и сказал, щурясь:
— Школу прогуливать нельзя. Сколько раз я Бенедикту вдалбливал. Но ты ж вроде умнее. Должна понимать.
Господин Трюцшлер взял сигарету указательным и средним, сплюнул, провёл тыльной частью запястья по губе. Облизнулся.
Сейчас, подумала Марта, спросит про карманные деньги. Про одолжить до понедельника.
Надо было всё разыграть так, чтобы он поверил. Иначе влетит Чистюле или госпоже Трюцшлер. Или ещё кому-нибудь. Хотя, если он не найдёт, где взять, — всё равно кому-нибудь да влетит.
— Удачного дня вам, — небрежно произнесла Марта. — До свидания.
Он смотрел на неё не моргая, вообще.
— Не прикидывайся, что не слышала, — сказал, затянувшись. Выпустил струю серого, мутного дыма. — Я же тебе сказал: нельзя прогуливать. Не согласна?
— Я не прогуливаю, господин Трюцшлер. Уроки закончились, и я…
— Да плевать! Ты что, тупая?!
Он отшвырнул сигарету и подошёл вплотную. Марта не успела ни отбежать, ни крикнуть: господин Трюцшлер сжал её плечи и встряхнул, аж сумка слетела и ударила его по руке.
— Ты ж вроде как дружишь с ним! Или как это у вас теперь называется?! Не дёргайся, с этим пусть твой батя разбирается. Если захочет. Я про другое: чтобы мой сын учился как надо! Чтобы ни одного урока не пропустил! Чтобы все, сышишь, пятёрки в дневнике. Никто за него платить не будет! Вылетит из школы — пойдёт, сышишь, грузчиком.
Пахло от господина Трюцшлера… как надо пахло. Он сегодня уже успел порадоваться жизни на всю катушку и теперь щедро делился этой радостью с Мартой.
— Я за ним внимательно слежу, так и передай. Пусть не думает!.. Если только что-нибудь!..
Он снова тряхнул Марту за плечи, потом неожиданно отпустил.
— Уважение, — сказал спокойно. — Сколько вас ни учи, уважения ни грош.
Марта стояла, не смея шелохнуться. Сумка упала и лежала рядом, Марта чувствовала её ногой, но взглянуть не смела. Глаз не сводила с господина Трюцшлера.
— Что молчишь? По-твоему, я не прав?
— Правы, господин…
— Врёшь! Вы же все думаете, что самые умные. Лучше всех всё знаете! — Он чуть покачнулся, переступил ногами, чтобы сохранить равновесие, и кивнул Марте: — Сумку-то подбери.
Сам тем временем вытащил из заднего кармана плоскую фляжку, сосредоточенно свинтил крышечку и отхлебнул.
Марта перехватила сумку за ремень так, чтобы в случае чего можно было шарахнуть по голове. Что ж, подумала, Чистюля-то не предупредил? Раньше вроде бы его батя на кладбище не работал…
Хотя с этим было не угадать. Господин Трюцшлер официально числился сантехником, а на деле то сидел целыми днями дома, то нанимался куда попало. Готов был отлавливать бездомных собак для завода удобрений, сжигать мусор на свалке, грузить в вагоны подгнившую солому. Всё зависело от агрегатного состояния, которых у Чистюлиного отца было два: «ищет деньги на выпивку» и «нашёл их».
— Так ему и передай. — Господин Трюцшлер сделал очередной глоток, дёрнул кадыком. — Тискайтесь сколько влезет, но уроки чтоб!.. — Он потряс в воздухе белёсым пальцем. — Чтоб никаких проблем со школой, усекла?