Чернокнижник из детдома 2 (СИ)

— Много?
— Не то слово. Тут-то мне и пришло в голову, — затягивая интригу, начал старик наливать себе ещё одну кружку чая, кстати, не простого, а со сбором трав и смородинного листа, — Женьшень! Растёт он у нас, но встречается редко. Вот я и начал его семена высаживать в подходящих местах. Поначалу окарался, конечно. Где близко к речке высадил и посадки смыло по весне. Пару раз с солнцепёком не угадал, а женьшень его не любит, но потихоньку — полегоньку дело пошло. В это лето поеду плантации проверять, где есть уже пятнадцатилетние растения. Те корешки уже на вес золота пойдут. Это же таёжный женьшень, а не на огороде выращенный.
  
— Есть разница?
— Ещё какая! Натуральный таёжный раза в два — три лучше выращенного на огороде. И это не мои слова и выдумки. От таких людей слышал, которым стоит доверять. Опять же цены, сам понимаешь, не из воздуха берутся. Мои корешки дорого покупают, а те, что из огородов, берут неохотно и намного дешевле.
— А что ещё можно полезного сделать, чтобы пользу получить? — воспользовался я бесплатной лекцией практического природоведения.
Согласитесь, не каждый день тебе рассказывают, как обычная тайга может превратиться в золотое дно.
— Солонцы можно по зиме организовать, но это для мяса, — начал Савельич загибать пальцы, — Из растений для сбора: лимонник, аралия и элеутерококк. Они порой такие вымахивают, что диву даёшься. Их тоже аптеки принимают, но намного дешевле женьшеня, хотя он, как и элеутерококк, тоже относится к аралиевым. Мясо кабарги ценят, а добыть её у водопоя — плёвое дело, если знать, как.
— Савельич, а если я попрошу тебя свозить меня куда-нибудь, допустим в пределах сотни километров, или чуточку больше, — закинул я удочку тогда.
— Я сейчас сутки — двое работаю. Сутки смена в котельной, двое отдыхаю, — пояснил мне старик, поймав мой удивлённый взгляд, — Если через день после смены, то не вопрос. Съездим.
— Чем буду обязан?
— Бак у меня всегда под пробку. Когда вернёмся — заправка обратно до полного с тебя. А так… Ну, заплатишь за труды и машину полторы — две тысячи, и достаточно мне.
Когда я от Тамары про торфяник услышал, то про Савельича и его автомобиль подумал в первую очередь.
* * *
Сказать, что Савельич обрадовался предложению — ничего не сказать. Его глаза тут же зажглись азартным огоньком исследователя.
— Бабокский торфяник? — переспросил он, поправляя кепку. — Да я туда с детства дорогу знаю! Раньше там колхоз торф добывал, да в девяностые всё заглохло. Теперь там, поговаривают, «нечисто». Значит, ты на Аномалию поглядеть едешь? Не боишься?
— На слабенькую-то? — я сделал вид, что сомневаюсь. — Да я, скорее, на кикимору поохочусь, что, говорят, светильники тырит.
Савельич фыркнул и хлопнул себя по колену:
— Кикимора! Да это же старухи малых ребят пугают, чтоб по болотам не шастали! Ладно, не твоего ума дело. Едем. Но условие: слушаешься меня, как на охоте. Болото оно и есть болото. Под ногами с виду кочка, а под ней — пять метров жижи. Я знаю, где можно ходить. Без меня — ни шагу. Договорились?
— Договорились, капитан, — шутливо отдал я честь.
Через два дня, на рассвете, мы уже катили на его Орлике по разбитой лесной дороге. Машина гудела, как довольный шмель, уверенно переваливаясь через колдобины. Савельич за рулём сидел, выпрямившись, весь внимание. Из минусов — УАЗ и комфортная езда несовместимы.
— Так, — говорил он, будто комментируя для меня. — Вот здесь лось перебежал, свежий след. А тут кабанчик рыл. Видишь, земля вскопана? Всё живое тут знаю, как свои пять пальцев. Если что чужеродное появится — сразу замечу.
— Чужеродное? — насторожился я, озвучив свой вопрос.
— Ну, из аномалий всяких. Белку с тремя хвостами или траву, что светится по ночам. Бывает, зараза, такое вылезет… Но на Бабокском вроде тихо. Слабое место. Хотя…
Он не договорил, свернул с основной дороги на еле заметную колею и через полкилометра остановился у старого, покосившегося ангара.
— Дальше пешком. Машину здесь оставим. Дорога кончилась, а в болота я Орлика не поведу. Его мне жалко.
Мы вышли. Воздух был густой, влажный, пахнущий прелой хвоей, мхом и чем-то кисловатым — самим болотом. Снаряжение я нёс в большом походном рюкзаке: фонари, пробники, контейнеры для образцов. Савельич, кроме своего неизменного ножа и старенького двуствольного ружья — вертикалки, «зайчатника» (на случай встречи со змеёй, как он объяснил), прихватил пару длинных шестов с острыми металлическими наконечниками.
— Это «пробники», — пояснил он. — Болота ими проверяют. И опора, если нога провалится.
Мы двинулись по узкой, едва заметной тропе. Чем дальше, тем сильнее менялся лес. Сосны и ели сменились чахлыми, кривыми берёзами, а потом и вовсе пошли сплошные заросли багульника, осоки и мха, покрывающего землю зелёно-серым, обманчиво плотным ковром. Тишина стояла просто гнетущая, лишь изредка нарушаемая всплеском где-то в камышах или далёким карканьем вороны.
— Вот и оно, — Савельич остановился на краю относительно сухого островка, указывая шестом вперёд. — Бабокское болото. Видишь, туман сизый над кочками стелется? Это оно и есть. Аномалия.
Я включил магическое зрение. И правда — над болотом висел слабый, едва заметный лиловый маревый фон. Эфирная рябь, признак нестабильности пространства. Не сильная, но… своя. Я достал один из портативных эфирных пробников — устройство, похожее на регистратор, но со стрелкой и парой светодиодов. Стрелка дрогнула и замерла на отметке Два по десятибалльной шкале. Слабачёк. Но для моих целей — то, что нужно.
— Слабое, — констатировал я. — Но кое-что тут есть. Пойдём ближе? — спросил я у своего проводника.
Савельич, кряхтя, воткнул шест в ближайшую кочку, проверяя её.
— Осторожно, за мной. Тропку помню. Года три назад тут лунь гнездился, редкая птица, я за ним долго наблюдал.
Мы начали медленно, метр за метром, продвигаться вглубь. Туман, холодный и цепкий, обвивал ноги. Временами казалось, что пространство вокруг слегка «плывёт», как в жару. Обычный человек, наверное, списал бы это на усталость и болотные миражы. Но я видел: это работала аномалия. Слабенькая, но очень своенравная.
— Стой! — Савельич резко поднял руку. Он смотрел не вперёд, а в сторону, на небольшую, залитую коричневой водой лужу между кочек. — Смотри!
Я присмотрелся. На поверхности воды лежало несколько странных камней. Они были тёмными, почти чёрными, но по краям отсвечивали радужными переливами, как бензиновая плёнка. И они… вибрировали. Словно лёгкая рябь шла от них по воде, хотя ветра не было.
— Осколки, — прошептал я. — Настоящие, дикие. Не из Пробоя, а родившиеся тут, от слабой, но долгой нестабильности.
Я осторожно, с помощью сачка, изготовленного из моей майки, выловил один. Он был тёплым на ощупь и в руке словно слегка «звенел» на тонком, неслышном уровне. Пространство вокруг него дрожало. Чистейший образец, пусть и небольшой мощности. И их тут было… десятки. Они лежали в воде, торчали из моховых кочек, будто болото «выдавало на-гора» своё внутреннее нутро.
— Это и есть твоё сокровище? — спросил Савельич, скептически разглядывая камень в моей руке.
— Это, Иван Савельич, — сказал я, чувствуя, как на лице расплывается самая дурацкая улыбка, — И есть настоящее золотое дно. Только не женьшеневое. Кикиморное.
Внезапно с правой стороны, из густого тумана, донёсся звук. Не всплеск. Скорее, мягкий, влажный шлёпок. И сразу за ним — тихое, жалобное позвякивание.
  
Мы оба замерли. Савельич медленно, почти незаметно, снял ружьё с плеча.
— Слышал? — пробормотал он.
— Позвякивание… Металлическое.
Ещё один шлёпок. Ближе. Из тумана выплыла… фигура. Невысокая, сгорбленная, будто состоящая из комьев мха и спутанных корней. В одной её «руке», больше похожей на корягу, был зажат старый, ржавый керосиновый фонарь Летучая мышь.