Хочешь мира — готовься к войне (СИ)

— Вот стоим мы на ледовой арене и говорим друг другу комплименты, — неожиданно рассмеялся Юрка. Следующим, что он протянул Юри, была бутылка воды. — И я немного завидую… а не, забей.
— Тебе неприятно? — глаза Юри погасли. — Извини. Я не буду.
— Наоборот, — вздохнул Плисецкий, опуская глаза. — Я просто… наверное, я просто вижу какой ты здесь и завидую той, которая видит тебя таким каждый день. Вот. Извини, такие вещи обычно не говорят, но мы вроде как друзья, но я все равно не должен был говорить. — Дурацкая ситуация на самом деле. Вроде как мужчинам такие вещи не говорят. Вроде как, видя перед глазами пример Виктора и Бека, он должен был шарахаться от подобных признаний. А он смотрит на то, как его программу катает другой человек и в штанах тесно становится.
Юри вскинул на него взгляд, коснулся подбородка, мягко вынуждая поднять голову, и заглянул в глаза. Придвинулся ближе, коснувшись дыханием лица, подушечкой пальца провел по губам.
— Можно? — очень тихо и хрипло спросил он. — Если ты меня пошлешь — то будешь прав. Но я… очень этого хочу.
У Юрки враз ослабли колени. Взгляд у Юри был такой волнующий, такой темный, зовущий. До дрожи, до просевшего от волнения голоса. Он видел как иногда целуются Витька с Беком. И было это так жарко и голодно, что вот эта вот нежность казалась странной. Но почему? Почему странной или почему Юри? Каша в голове, путаница. И сердце из груди выпрыгивает, просто абзац.
— Я… — ощущение было пугающим. Гладкая кожа ладони, сухая и отчего-то немного жесткая, мозоли? Наверное. У него тоже мозоли, от станка. Но глаза близко, и они такие… — Можно…
Больше Юри спрашивать ничего не стал. Только подался ближе и коснулся губами приоткрытых губ. Легко, очень нежно, словно боясь, что его оттолкнут. Отстранился на миг, обласкал взглядом и вернулся снова. Касаясь крошечными точечным поцелуями, такими горячими, выматывающими. На самой грани пристойности с явно различимой страстью, которую Юри явно сдерживал. То ли сладко, то ли горько. То ли отстраниться, то ли потребовать еще и больше.
Юрка судорожно выдохнул, ладонью обнял его за шею и зажмурился, то ли от полноты чувств, то ли просто боясь посмотреть ему в глаза. Это было на самом деле пугающе, особенно ощущение головокружения и щекотка где-то в груди. Это, типа, бабочки в животе? Вообще куда-то не туда уплыли мысли. При чем тут любовь?
В поясницу упирался бортик, по голым рукам — холод, только ему адово жарко. Наверное во всем виноват пышущий жаром Юри. Так близко, что Юрка мог ощутить, как бьется ему на встречу чужое сердце.
— Спасибо, — Юри коснулся поцелуем его виска, провел ладонями по плечам, рукам. — Спасибо, Юра. Ты… волшебный. — Он был возбужден, это чувствовалось через два слоя одежды, ощущалось в тяжелом горячем дыхании, но голос был странно нежен, как и руки, удерживающие его. Юри удерживал его как хрустальную статуэтку.
— И что будет дальше? — Юрка рискнул открыть глаза и поднять на него взгляд. Он понятия не имел как себя ведут люди потом. Понятия не имел что делать, куда подевать собственные руки, всего себя. Его потряхивало от волнения, и он страшно волновался. Просто одно дело общаться со сверстниками в школе. Там другое: «элита», дети богачей, каждый повернут на чем-то своем. Да и не слишком хочется общения. Девчонки — модели, парни — будущие политики-бизнесмены и все такое. Юри — взрослый мужчина, и это пугало и волновало сильнее всего. Просто потому что с ним, с Юркой такого не случалось никогда в жизни. Совсем.
— Я не знаю, — искренне, как-то растерянно ответил Юри, привлекая его к себе, обнимая. Собой, своей силой, теплом, нет, жаром. — Я действительно не знаю. Знаю только то, что хочу. Хочу быть с тобой. Но я старше. Моя жизнь слишком… опасна.
— Опасна? — Юра нахмурился и закусил губу. Снова. Опасна как — идешь по улице и внезапно на голову свалился кирпич? Опасна — заслали в командировку в «горячую точку»? Или опасна как — едешь в тачке и ее расстреливают отморозки из гетто? — Старше? Старше это херня, Юри. Глупость. Никто не упрекает модельку за то, что та со стариком живет! То, что я — парень, а ты — мужчина… это напрягает. У русских за такое в общем бьют. Или убивают. И это реально опасно.
 
— Ты не в России, ты здесь, — Юри провел ладонью по его волосам, улыбаясь.
— Господин, — Мицуро словно соткался из темноты в проеме двери. Чуть более бледный, чем обычно, с поджатыми губами — он смотрел не на Юри, а на Юру. С настоящей ненавистью, странным страхом. — Оябун, вы пригрели змею на груди.
Юри напрягся. По его телу словно волна прошла, лишая его тепла и той нежности, что была.
— Ты забылся, Мицуро? — в его голосе запела ярость. Настоящая холодная ярость. Казалось, что еще немного — и зазвенит, как клинок. Юри чуть отстранился от Юры, но руки так и не опустил, то ли защищая, то ли просто не желая отпускать.
— Тот, на кого вы смотрите с такой нежностью — любимый и единственный племянник «Белой бестии» — Виктора Никифорова. Можете убить меня, господин, но я не верю в такие совпадения. Вы осторожны, но по законам этой страны — этот… человек — несовершеннолетний. Хватит одного доказательства, чтобы дела Семьи пошатнулись. И я уверен, что все это задумано. Что этого мальчика вам подослали, зная вашу страсть к фигурному катанию. Вас хотят ослабить, вы уже слабы, господин, — Мицуро говорил горячо, истово веря в каждое слово. А Юри холодел все больше.
— Это правда? — одними губами спросил он у замершего Юры, наконец отпуская его. — Твой дядя… и ты…
Юрка покраснел. Это вот «твой дядя и ты» — больно резануло по нервам. Чтобы он с Виктором?! Чтобы он… ЧТО?!
— Опасно… вот оно что… — Слишком неожиданно. Сложно вообще уместить в голове нечто, что никак поймать и понять не получается. К примеру, что здесь, на льду, произносится Витькино имя. Что произносится с такой злостью. Что его подозревают в подлости и… попытке совратить и очернить? И постойте-ка, кого? Господин? Этот хрен назвал Юри — «Господин Оябун»? Якудза, что ли? — Якудза?! Ты… ты глава якудзы?! Боже… что за хрень… — растерянность, беспомощность, немного, совсем немного страха, злость, разочарование, боль. Эмоции стремительно-неуловимо мелькали на его лице, а потом вдруг пришло спокойствие. Такое, с которым он принял новости о смерти деда. Такое, которое поселилось в нем, когда он впервые узнал чем занимается его семья.
Пригрел змею, значит. А то, что они тут его, Юрку, тупо захерачить могут. Просто убить и все. Или вообще в заложники взять и вертеть Витькой как им только заблагорассудится? И это пиздец, дорогая редакция, потому что он сам приказал охране шарахаться за пределами ледового. Только вот сейчас никуда нахрен не смоешься, потому что за спиной бортик, а перед ним — бледный Юри. Юри… человек который только что целовал его с удовольствием, надо сказать. Человек, с которым он сам хотел бы распрощаться с невинностью, как бы это ни прозвучало. Человек, который на самом деле — враг?
— Меня зовут Юрий Плисецкий, — он медленно и раздельно проговорил привычные слова, упрямо вскинув голову, глядя прямо в глаза почти-тезке. И пусть понимает как хочет. И думает что угодно. Но блядью его считать? За что? — Мой дядя и опекун — Виктор Никифоров. Я готовлюсь к Гран-при по фигурному катанию, этот год — первый год во взрослой категории. Мой тренер — Селестино Чалдини и тренирует он меня уже пять лет, здесь, на этом самом катке. Это ВЫ пришли на мой лед. И сам ты змея, придурок… — он рванулся прочь, гордо расправив плечи. Но как же херово-то, а? Господи, ну за что?
Колени подрагивали, да и всего его как-то уж слишком сильно трясло. Можно было подумать, что он только что отпахал целый день сначала у станка, а потом на льду десятки километров намотал. Безумно хотелось проораться. Или зареветь, как в детстве. От горькой обиды и разочарования. Ну ваще, запал, называется. И на кого? На главаря японской мафии!
В какой-то момент он просто потерял концентрацию и равновесие. В какой-то момент ноги тупо разъехались и Юрка просто навернулся на лед, стесав ладони и едва не расквасив нос. Пиздец, чемпион!