Тренировочный День 13 (СИ)

Что-то внутри нее сжалось в тугой, болезненный комок, а потом щёлкнуло — резко, как выключатель. Она решилась. Ее тренер, герр Мюллер, полковник в отставке, часто говорил одну фразу, то ли в шутку, то ли всерьез: «Если не можешь победить по правилам, девочка — просто победи.»
Просто победи. Кляйн подняла голову и посмотрела на Лилю через сетку. Та поправляла светлый хвост левой рукой, держа ракетку в правой, и её лицо было таким открытым, таким доброжелательным, что хотелось стереть эту улыбку любой ценой.
  
«Скорость моей подачи — сто двадцать километров в час. Скорость удара тренированного боксера — около семидесяти. Мяч легче, но кинетическая энергия удара — это квадрат скорости на массу. Посмотрим, как ты будешь улыбаться после этого, девочка из Сибири».
Судья объявил ровным голосом:
— Пятый гейм. Подаёт Кляйн.
Она взяла мяч из кармана шорт, чувствуя его шершавую поверхность под пальцами — новый, жёлтый, ещё не затёртый игрой. Встала у линии подачи, расставив ноги на ширине плеч, перенеся вес на левую. Глубокий вдох через нос — воздух был прохладным, пахло осенью и влажной глиной. Выдох через рот.
Подбросила мяч. Не высоко, как обычно, а чуть ниже. Замахнулась. И ударила, целясь не в угол корта, не на линию, а прямо в тело соперницы — в плечо.
Удар!
Мяч сорвался с её ракетки как выпущенная из рогатки галька — низко, рез ко, без вращения, сто двадцать километров в час прямо в живую мишень. Соперница дёрнулась было, но рефлекс затормозил ее, Кляйн знала, что перестроиться мгновенно, распознав в летящем мячике угрозу практически нереально, каждый теннисист бежит за мячом, а не уклоняется от мяча, потому, когда мяч летит прямо в тебя — не уклониться. Именно поэтому подавать в корпус считалось неспортивным. Такие подачи обычно пропускали… и было достаточно чтобы мяч пролетел рядом — его уже было бы трудно взять. Приходилось бороться с собственными рефлексами, отходить в сторону, чтобы успеть взмахнуть ракеткой, чем ближе мяч к корпусу — тем труднее это сделать, но…
Мяч врезался в левое плечо Лили, чуть выше локтя.
Тумс!
Глухой, тяжёлый звук удара по плоти — как будто кто-то ударил ладонью по натянутому батуту. Лиля охнула от неожиданности, дёрнулась в сторону, выронила ракетку. Мяч отскочил от плеча под странным углом и покатился к сетке, потеряв всю свою энергию при столкновении с живой мишенью.
На трибунах воцарилась тишина.
Не возмущённый шум, не крики протеста — молчание. Полное, растерянное, недоумённое. Зрители не сразу поняли, что произошло. Это была случайность? Неудачная подача? Просто мяч попал не туда, куда целилась Кляйн?
Журналисты переглядывались, не зная, что писать. Кто-то уже потянулся к блокноту, но замер на середине движения. Функционеры федерации молча наблюдали. Зрители на трибунах хмурились, перешептывались, но тихо, осторожно, словно боялись нарушить хрупкую тишину.
Судья поднялся со своей вышки медленно, нахмурившись. Посмотрел на Кляйн. Потом на Лилю. Потом снова на Кляйн. В его глазах читалось сомнение — это было преднамеренно? Или просто неудачный удар? Технически мяч попал в соперницу после отскока от её плеча и вылетел за пределы корта.
Он открыл рот, чтобы объявить счёт, но замер. Посмотрел на линейных судей — те пожимали плечами, не зная, как реагировать.
Наконец судья решился:
— Переподача.
Пауза. Он спустился с вышки на несколько ступенек и добавил строго, глядя прямо на Кляйн:
— Кляйн, следите за направлением подачи. Это первое предупреждение.
Не «официальное предупреждение по правилам», а просто предостережение. Словно он сам не был уверен, было ли это намеренно, но хотел дать понять: я вижу, что ты делаешь, не повторяй.
И только тогда трибуны выдохнули — и зашумели, но всё ещё осторожно, приглушённо:
— Это что… специально было?
— Не знаю… может, просто промахнулась?
— Это же Гизела, у нее подача скоростная… это же опасно…
— Да ладно, бывает, мяч не туда летит…
На трибунах слева от корта делегация ГДР среагировала каждый по-своему.
Полковник Мюллер сидел неподвижно, его лицо оставалось таким же каменным и бесстрастным, как всегда. Только карандаш в его правой руке слегка замер над страницей блокнота, не двигаясь несколько секунд, словно он сам раздумывал, стоит ли записывать произошедшее. Потом карандаш снова заскользил по бумаге: «Psychologischer Druck. Testphase» — психологическое давление, тестовая фаза.
Хильдегард Кляйн сжала свою кожаную сумочку ещё сильнее, так что кожа заскрипела. Она наклонилась к полковнику, её голос был тихим, но встревоженным:
— Herr Oberst, das war doch… das sah absichtlich aus… (Господин полковник, это же… это выглядело преднамеренно…)
Мюллер не поднял головы от блокнота, продолжая писать ровными, размеренными движениями:
— Es war ein Test. Wir werden sehen. (Это был тест. Посмотрим.)
Лиля медленно выпрямилась, потирая ушибленное плечо ладонью. Покрутила рукой осторожно, проверяя амплитуду движения — вроде ничего не сломано, не вывихнуто, просто больно и уже начинает наливаться тупой, ноющей болью. Подняла упавшую ракетку, сжала её в правой руке.
И посмотрела на Кляйн. Она наклонила голову набок, всё ещё потирая плечо, и на её лице не было ни злости, ни обиды — только растерянность.
Потом прищурилась. Совсем чуть-чуть, едва заметно. Улыбка не исчезла полностью, но поблекла — как свет лампы, когда напряжение в сети падает. Лицо стало серьёзнее. Внимательнее.
Лиля повернула голову и посмотрела на скамейку у корта.
На Виктора. Их взгляды встретились через пространство корта, через остаточный шум трибун, через всё происходящее вокруг. Она посмотрела на него, слегка наклонив голову вправо, словно говоря «ну ты видел?».
Виктор сидел на скамейке, широко расставив ноги, руки на коленях. Он смотрел на Лилю несколько секунд, потом перевёл взгляд на Кляйн — та стояла у линии подачи, отвернувшись, делая вид, что готовится к следующей подаче.
Виктор вздохнул — тяжело, устало, с лёгким раздражением, как человек, который видел подобное сто раз, знал, что это произойдёт, но всё равно надеялся, что обойдётся. Потёр лицо ладонью, провёл рукой по коротко стриженным волосам. И развёл руками. Бывает.
Лиля смотрела на него ещё пару секунд, словно ждала, что он скажет что-то ещё, даст какой-то знак. Но Виктор только покачал головой.
Она медленно кивнула. Приняла к сведению. Повернулась обратно к корту.
Лицо осталось серьёзным. Внимательным. Глаза — чуть прищуренными, изучающими соперницу по-новому, словно видя её впервые. Но на губах по прежнему играла эта отвратительная ухмылочка, она по-прежнему считала себя лучше, считала себя выше и лучше…
Кляйн вернулась к линии подачи, доставая из кармана тот же мяч — судья сказал «переподача», значит, повторная попытка. Пальцы слегка дрожали, но не от страха или сомнения, а от адреналина, который начал бурлить в крови, прогоняя усталость и наполняя тело новой, острой энергией.
«Один раз — это могло быть случайностью. Судья не уверен. Зрители не уверены. Даже эта дурочка не уверена. Но если я сделаю это ещё раз… тогда все поймут. И тогда она испугается. Или разозлится. Или растеряется. Всё что угодно — лишь бы перестала улыбаться и играть так, словно это для неё игра, а не война».
Судья вернулся на вышку и объявил:
— Пятый гейм. Счёт три—один. Подаёт Кляйн. Переподача.
Кляйн встала у линии. Подбросила мяч — на этот раз нормально, высоко. Замахнулась. Ударила — в правый дальний угол корта, быстро, резко, сто двадцать пять километров в час.
  
Удар!
Мяч полетел низко над сеткой, впечатался в угол корта с глухим звуком, подняв облачко красной грунтовой пыли. Хорошая подача. Сильная. Точная.
Лиля рванула за ним — быстро, легко, её ноги будто не касались земли. Три широких шага по диагонали, и она уже у мяча, ракетка поднята, замах, удар — длинный, кручёный, глубоко к задней линии Кляйн.