Тренировочный День 13 (СИ)

В трибунах, третий ряд — Арина, подруга и соперница Лили. Тёмные волосы собраны в хвост. Смотрит на Лилю, не отрывая взгляда. Рядом с ней — Илзе Янсоне. Седые волосы, строгий костюм. В руке — сигарета. Лицо невозмутимое. Смотрит на корт, как энтомолог на редкое насекомое.
За ними — группа журналистов. Шушукаются, кивают, переглядываются, разве что пальцами на Лилю не показывают.
  
— Это та, что вчера Ковалёву разгромила?
— Она самая. Какая-то волейболистка из Колокамска, представляете! Вот сенсация будет если и сегодня…
— Да не придумывайте вы! Кляйн её за десять минут съест. Восточногерманская школа тенниса, дисциплина…
— Не знаю… Ковалёва-то третий номер посева была. Одна из трех фавориток.
— У Ковалёвой колено болело. Вот и всё. Видели, как эта Бергштейн вчера ее по корту гоняла?
— Жалко что меня вчера не было…
В трибунах, слева от корта — делегация ГДР. На скамейке Кляйн сидит ее тренер — полковник Герхард Мюллер. Седые волосы, коротко стриженные. Лицо жёсткое, изрезанное морщинами. Узкие губы. Холодные серые глаза. На нём — тёмный костюм, белая рубашка, узкий галстук. На коленях — кожаный блокнот, открытый на чистой странице. В правой руке — карандаш. Мюллер сидит неподвижно. Смотрит на Кляйн. Не моргает.
На трибунах — группа поддержки девушки из ГДР ее мать, Хильдегард Кляйн и сестра Ингрид. Похожа на Гизелу — те же светлые волосы, те же серые глаза. Но лицо чуть мягче.
На корте — сама Гизела Кляйн. Высокая, жилистая, мускулистая. Волосы светлые, коротко острижены. Лицо угловатое, скулы острые. Глаза серые, холодные. На ней — тёмно-синяя спортивная форма с эмблемой ГДР на груди.
Она смотрит на противоположную сторону корта.
Там — Лиля Бергштейн. Она стоит у задней линии и прыгает на месте. Пружинисто. Легко. Как волейболистка перед подачей. Переминается с ноги на ногу.
Она улыбается. Кляйн смотрит на неё, не испытывая никаких эмоций, как и учил ее тренер. Чем меньше вовлекаешься в игру эмоционально, тем легче играть самой, тем труднее сопернице задавить тебя морально или раздергать. Теннис на высоком уровне — это не только техника, сила и скорость, это и психологические игры.
Но Кляйн тренировалась с шести лет. Каждый день. Без выходных. Её тренер — полковник Мюллер — говорил: «Теннис — это война. Корт — поле боя. Противник — враг. Ты — оружие. Точное. Безотказное. Смертельное».
Она выиграла двенадцать турниров в ГДР. Четыре — международных. Играла на Уимблдоне (второй круг). На Ролан Гаррос (третий круг). На Открытом чемпионате США (первый круг, вылетела от Навратиловой — но это Навратилова, там не стыдно).
Кляйн — седьмой номер посева на этом турнире. А эта девчонка — вообще никто. Волейболистка из провинции. Играет первый серьёзный турнир в жизни. Вчера обыграла Ковалёву — но Ковалёва была травмирована, все видели, как она хромала. Воспринимать ее как соперницу? Даже не смешно.
Кляйн сжала ракетку.
Судья поднял микрофон: — Матч четвертьфинала всесоюзного турнира. Лиля Бергштейн — он кивнул в сторону Лили — против Гизелы Кляйн. Счёт в сетах: ноль—ноль. Первый сет. Подаёт Кляйн.
Лиля подняла руку, помахала в сторону трибун.
— Всем привет! — крикнула она, широко улыбнувшись.
Кто-то в трибунах рассмеялся. Кто-то махнул в ответ.
Потом Лиля повернулась к Кляйн. Широко улыбнулась.
— Hallo! Viel Glück! (Привет! Удачи!)
Кляйн замерла. «Она говорит по-немецки?»
Лиля наклонила голову набок, всё ещё улыбаясь:
— Ich bin Lily. Aus Kaliningrad. (Я Лиля. Из Калининграда.)
Пауза. Лиля чуть запнулась, потом добавила мягко:
— Früher Königsberg. (Раньше Кёнигсберг.)
Кляйн молчала. Смотрела на эту… эту улыбающуюся блондинку в дешёвой форме, которая стояла на противоположной стороне корта и говорила на её языке.
«Калининград. Кёнигсберг». Бывшая Восточная Пруссия. Немецкий город. Отобранный. Переименованный. Заселённый советскими людьми. А эта девочка… она немка?
— Du… du bist Deutsche? (Ты… ты немка?) — спросила она.
— Ja. Meine Eltern sind Deutsche. Wolgadeutsche. (Да. Мои родители — немцы. Поволжские немцы.)
Она улыбнулась ещё шире:
— Aber ich bin in Königsberg geboren. (Но я родилась в Кёнигсберге.)
На трибунах делегация ГДР напряглась.
— Gut, — сказала Кляйн. — Dann lass uns spielen. (Хорошо. Тогда давай играть.)
Лиля кивнула:
— Ja! Ich freue mich! (Да! Я рада!)
Кляйн отвернулась от этой улыбающейся блондинки и направилась к линии подачи, доставая из кармана шорт новый жёлтый мяч. Она чувствовала на себе взгляд полковника Мюллера — тяжёлый, оценивающий, холодный, как всегда. Он наблюдал за каждым её движением, анализировал каждый шаг, каждое решение. Двенадцать лет тренировок научили её не обращать внимания на это давление, превратить его в топливо для своей игры.
Она встала у линии. Ноги на ширине плеч, вес перенесён на левую ногу. Мяч в левой руке, ракетка в правой. Глубокий вдох. Выдох. Концентрация.
«Сто двадцать пять километров в час. Правый дальний угол. Покажем этой провинциалке, что такое настоящий теннис».
Подбросила мяч высоко и ровно над головой, проследив его траекторию до самой верхней точки. Взмах ракеткой — резкий, взрывной, отточенный тысячами повторений на тренировках.
БАХ!
Мяч сорвался с её ракетки как снаряд из пушки — низко, резко, с сильным вращением, придававшим ему дополнительную скорость после отскока. Сто двадцать пять километров в час, может быть даже чуть больше. Идеальная подача, именно такая, какую требовал полковник Мюллер: точная, безжалостная, не оставляющая сопернице времени на размышление. Мяч летел прямиком в правый дальний угол корта, туда, куда большинство теннисисток не успевают добежать даже при всём желании.
Трибуны ахнули — звук был такой, словно зрители разом втянули воздух.
Мяч впечатался в грунт, подняв облачко красной пыли, отскочил низко и устремился дальше, к самой ограде корта.
«Эйс», — с удовлетворением подумала Кляйн, уже готовясь услышать объявление счёта судьёй.
И тут раздалось:
ПАХ!
Мяч вернулся.
Кляйн замерла на месте, не веря своим глазам. Мяч описывал высокую дугу в воздухе, летел медленно, с сильным навесом, и приземлился ровно за линией подачи, почти в самом центре корта. Она моргнула раз, другой, пытаясь осознать произошедшее, и только тогда посмотрела на противоположную сторону.
Ее соперница стояла в правом дальнем углу корта — именно там, куда прилетела та убийственная подача. В её правой руке всё ещё застыла ракетка после удара, а на лице играла довольная улыбка.
«Она приняла⁈ Как она вообще успела туда добежать⁈ КАК⁈»
На трибунах слева от корта полковник Мюллер размеренно делал пометки в своём кожаном блокноте, не меняя выражения каменного лица. Его карандаш скользил по бумаге ровными движениями: «Reaktionsgeschwindigkeit: außergewöhnlich» — скорость реакции исключительная.
Рядом с ним Хильдегард Кляйн ещё сильнее сжала кожаную сумочку, так что костяшки пальцев побелели. Она наклонилась к полковнику и прошептала с плохо скрываемым беспокойством:
— Das kann nicht sein… (Этого не может быть…)
Мюллер даже не поднял головы от блокнота:
— Doch. (Ещё как может.)
Ингрид Кляйн сидела на ряд выше и смотрела на корт широко открытыми глазами. Она видела много хороших теннисисток за свою карьеру, пока травма не оборвала её путь в профессиональный спорт, но эта русская девчонка двигалась как-то… иначе. Не как теннисистка. Легче. Быстрее.
— Sie ist sehr schnell, — тихо сказала она сама себе. (Она очень быстрая.)
  
Кляйн встряхнула головой, прогоняя оцепенение, и шагнула вперёд к мячу, который уже опускался после высокого отскока. Грунтовое покрытие всегда меняет игру — мяч отскакивает выше и медленнее, чем на хардовом корте, и это требует других расчётов, другого тайминга. Ей пришлось отступить на шаг, чтобы занять удобную позицию для удара с отскока.