Дикие питомцы
Беру початую бутылку мальбека, очевидно, предназначенного для кулинарных изысков. Сую за книжную полку «Тайный дневник девушки по вызову» – Нэнси рассказывала мне, что там у нее тайник. Потом сворачиваюсь на подлокотнике дивана и жду, когда меня наконец сморит от усталости. Сон – это тоже своего рода безответная любовь. Стоит векам отяжелеть, как я тут же ловлю себя на этом и открываю глаза. Никак не могу побороть этот рефлекс. Главное, мне ведь совершенно не хочется бодрствовать. Я словно застряла между двумя состояниями. Угодила в чистилище.
Мне снится, что мы с Эзрой сплетаемся в клубок, и он говорит мне – ты сама этого хотела.
Просыпаюсь от того, что над головой зажигается свет. Кажется, будто кто-то разжег факел посреди потолка, по углам по-прежнему клубится сумрак.
Подвинься, говорит Нэнси, не могу уснуть. Его светлость храпит. Какую ты миленькую берлогу тут себе устроила.
Она растягивается рядом со мной.
На мобильном, лежащем рядом с подушкой, 3:30 утра. Тесс считает, что в это время суток мы оказываемся ближе всего к смерти. Вроде это как-то связано с сердечными ритмами. Предутренний серый полусвет просовывает пальцы сквозь бумажные жалюзи. Что за жуткий цвет! Просто невыносимо, невыносимо, что мне некуда отсюда деться, что вскоре нужно будет вставать, и все начнется заново. Мне опять придется умываться, одеваться, садиться на поезд. А главное, во всех этих действиях нет никакого смысла. Они никак не помогут мне почувствовать себя здесь и сейчас. Может, мне все это приснилось? Обычный кошмар, а на самом деле я все еще в Нью-Йорке? Зачем бы мне тащить все это с собой через Атлантику?
Знаешь, что Дороти Паркер просила написать на ее могиле?
Если ты можешь это прочесть, значит, ты стоишь слишком близко, отвечает Нэнси.
Между зубами застрял кусок лосося. Я вытаскиваю его ногтем.
Фу, мерзость, говорит Нэнси.
Ты замечала, что у него в бровях перхоть?
Угу, отзывается она. И перестань психовать. Я все вижу и никому не позволю на меня давить. Мы уснем, когда захотим, и встанем тоже, когда захотим. Ты, кстати, знаешь, что человеческая кожа в буквальном смысле опаляет золотых рыбок? От прикосновения к ней у них разрушается защитный слой. Если вытащить рыбку из воды и подержать в ладони, она начнет трепыхаться, умирая от боли. Но стоит выпустить ее в воду, как она тут же обо всем забудет. И снова станет плавать, счастливая, словно ничего и не было.
Чью это рыбку ты мучила?
Нэнси постукивает пальцем по переносице и подтыкает одеяло под бок. А потом рассказывает, что на губах у золотых рыбок расположены вкусовые рецепторы, что у них нет желудков, а если поместить их надолго в темную комнату, они совершенно побелеют.
Им нужен свет, чтобы оставаться золотыми. Пигмент, понимаешь? Как меланин. Ты бы и сама в темноте не лучше выглядела.
Вскоре я окончательно понимаю, что уснуть не получится, и мы совершаем набег на Пирсовы запасы алкоголя. Все они хранятся на стоящей в углу кухни серебристой тележке. В темноте поблескивают выстроенные аккуратными рядками стаканы. Рядом виски в графине с тяжелой хрустальной пробкой, ангостура, кампари, вермут. Нэнси открывает морозилку и со всей силы бьет о стойку формой для льда. Сама же вздрагивает от грохота и ловит мой взгляд. Нэнси из тех, кто сначала хватается за острое, а потом искренне удивляется крови на пальцах. Нам обеим не по себе, но она не может признать, что боится разбудить Пирса, а потому снова лупит формой о стойку. По зеленой каменной столешнице рассыпаются кубики льда, Нэнси ловит их, а они проскальзывают у нее между пальцами.
Виски пить не стоит, говорит она. Он хотел, чтобы в нашу первую ночь я была трезвая, ну я и прикинулась, что иду в ванную, а сама приложилась к бутылке. В общем, сейчас там по большей части вода. К тому же это все равно скотч.
Неужели он не унюхал?
Даже если и унюхал, не станет же он отказываться от шанса перепихнуться. На-ка, нарежь.
Она бросает мне лимон. Он приземляется на диван, и мы обе застываем, услышав какое-то движение наверху.
Представляешь, говорит Нэнси, у него на чердаке хранится Шагал.
Похоже, ей вполне комфортно вот так расхаживать по этой квартире. Волосы цвета воронова крыла рассыпаны по плечам, в проборе виднеются отросшие более светлые корни.
Единственная проблема, жалуется Нэнси, что с той первой ночи я почти каждый раз так поступаю. И больше не доливаю в бутылки воду, мы ведь все-таки взрослые люди. А этот ублюдок не желает покупать новые, но и старые не выбрасывает. Видишь? Она размахивает передо мной пустым графином. Вместо смеха у меня вырывается какое-то еле слышное бульканье. Такое ощущение, будто кто-то забил колья мне в икры и накручивает на них мышцы ног.
Может, нам пойти еще погулять?
Лучше не надо. Наверняка все уже разошлись.
Нэнси протягивает мне стакан через спинку дивана и окидывает меня скептическим взглядом.
Ты нормально себя чувствуешь? – спрашивает она. У тебя в глазах какой-то лихорадочный блеск. Как у волка.
Я просто на месте усидеть не могу, отвечаю я. Хочется чем-нибудь заняться.
Диван оказывается мягче, чем мне поначалу показалось. Когда я ложусь рядом с Нэнси, он обнимает меня, как подушка безопасности. Я утыкаюсь лицом в подушку и трусь о нее, надеясь, что на ткани останутся следы косметики. Потом я переворачиваю подушку другой стороной, чтобы Пирс не обнаружил пятна раньше времени. Яздесьбылаяздесьяпопрежнемуздесь.
Понимаю тебя, отзывается Нэнси. Вот бы потанцевать где-нибудь. С ним-то не сходишь, народ смеяться будет.
И как их за это винить?
Нэнси почесывает пятку и непринужденно бросает – ну и? Что ты думаешь?
Я целую ее, она же упирается рукой мне в плечо, удерживая на расстоянии.
Так нечестно, выдыхает она и тоже меня целует.
Дыхание у нее горячее и прерывистое. От нее пахнет дешевым пивом и духами от «Джо Малоун».
Нэнси раньше встречалась с девушками. Она утверждает, что бисексуальность – это гражданская позиция. Мне же девушки нравятся, как произведения искусства. А Нэнси говорит, это аморально. В первую неделю учебы я поцеловала ее на тихой дискотеке. Хотела, чтобы Эзра меня приревновал. Ничего не вышло, но несколько дней спустя Нэнси заявилась ко мне под вечер. Голова у нее была мокрая, с волос капала вода. Предохранитель у фена сдох, объяснила она. Попросила мой и, пока сушила волосы, распиналась, сколько же всяких пафосных придурков ей встретилось на жизненном пути. Я открыла вино, радуясь, что меня она к ним не причислила. Сначала мы валялись на ковре в моей комнате, делая снежных ангелов, а потом переспали. Неделю спустя я начала встречаться с Эзрой, и Нэнси с этим смирилась. Потом мы еще тискались с ней пару раз, когда сильно напивались и не знали, что бы еще такого отчудить. Но я всегда первая сдавала назад. Нэнси, впрочем, не уставала напоминать, что и первый шаг тоже всегда делала я. И как только ей удается одновременно быть такой мягкой и такой твердой? Как только она начинает отвечать на поцелуи, я сразу теряю интерес. Она тяжело дышит.
А потом отпрыгивает, как будто я ее обожгла. На верхней площадке лестницы стоит Пирс. Я наблюдаю из-под полуопущенных век, как он спускается вниз по ступенькам. Король в своем замке.
Можно бы притвориться спящей, но интересно, как он поступит.
Нэнси непонятно зачем включает чайник. Я отворачиваюсь к окну и смотрю на луну. У нее какой-то бледный нездоровый вид. И кажется, что она висит слишком близко к дому. Я откидываюсь на спинку дивана и на секунду закрываю глаза, но пульс у меня учащается.
Помнишь про лампу? – спрашиваю я громко, чтобы Нэнси не могла притвориться, будто не слышит. Повисает молчание, а потом она начинает нашептывать что-то Пирсу. По крайней мере теперь он отвечает ей мягче. Я разворачиваюсь к окну спиной. Пытаюсь представить, какая картина скрывается за занавесью в углу, цвета расплываются.
Знаешь, мы ведь не обязаны это делать, говорит Нэнси.