Десять историй о любви (сборник)

– Неужели так ничего и не помните? – говорил ему сидевший рядом с ним в бэтээре человек.
– Вас помню, – слабым голосом отвечал Виктор. – Мы с вами вместе ехали из Москвы.
– Да я вам уже в сотый раз повторяю, что этого не может быть. Поезда на Украине давно не ходят. Я вас спрашиваю совсем о другом. Неужели вы правда не слышали о войне? В Москве ведь, наверное, постоянно в «Новостях» показывают.
– Показывают Чечню.
– Странно. И ничего про войну на Украине?
– Как вас зовут?
– Горобец. Моя фамилия Горобец.
– А где я вас тогда мог раньше видеть?
– Не знаю. Я до войны в семинарии риторику изучал.
– В семинарии? В Киевской?
– Ну да. А в какой же еще?
– Все правильно. В поезде вы тоже говорили, что учились в Киевской семинарии.
– Опять двадцать пять. Говорю вам – поезда на Украине не ходят. Железные дороги взорваны все.
Когда Виктор уставал с ним спорить, он просто закрывал глаза и старался уснуть под мерное покачивание бэтээра. Он говорил себе, что, наверное, все-таки сошел с ума. Но теперь это уже его не пугало. Его больше пугал темный сверток, который лежал недалеко от него. Под тканью легко угадывались очертания человеческого тела.
– А из-за чего у вас идет война? – спрашивал он, понимая, что не уснет.
– Старая история. Православные воюют против католиков.
– А вы кто?
– Мы православные. Воюем за истинного Христа.
– Понятно, – говорил Виктор и удивлялся тому, как странно он сошел с ума.
«Надо было меньше смотреть телевизор», – говорил он себе, стараясь отодвинуться подальше от зловещего свертка.
* * *
– Да не буду я этого делать! – сказал Виктор и вскочил из-за стола.
– Ты сядь, Хома, – сказал ему сотник. – Не горячись. Это не я придумал. Так доченька захотела. Попросила меня еще год назад.
– Сколько раз говорить – меня зовут Виктор!
– Ну, пусть будет Виктор. Только мои-то хлопцы знают тебя как Хому. Дочка про тебя много рассказывала. Сказала мне – как умру, пусть Хома по мне три ночи читает, а больше никого не проси. Так и сказала. А я говорю – да с чего ты взяла, что скоро умрешь? А она смотрит на меня своими глазами темными и говорит – знаю я, тату, знаю.
Сотник замолчал и опустил голову.
– Любила она тебя, – глухо сказал он, не поднимая глаз. – Ты уж не отказывай мне. Мне сейчас отказывать лучше не надо.
Казаки, расположившиеся на хуторе, тоже предупредили Виктора, что сотнику перечить нельзя.
– Расстреляет. Он и так может любого из наших в расход пустить, а сейчас он вообще сам не свой. Так что, Хома, смотри. Это тебе решать.
– Я не Хома!
– Конечно, конечно. Но пуле-то все равно. Что Хоме в лоб влететь, что Виктору.
Понимая, что просто так его не отпустят, Виктор обошел весь хутор в поисках возможности убежать.
– Дурной, – сказал ему Горобец. – Кругом мины-растяжки. Поэтому тебя и не караулит никто. Тут всего-то две тропки. Но их надо знать. Пойдем. Батько велел молитвам тебя научить. Поминальную хоть одну знаешь?
Единственная дорога, по которой на хутор прошел БТР, была перекрыта двумя пулеметными гнездами. В каждом сидели по два казака. Когда Виктор и Горобец проходили мимо, один из них, совсем молодой, еще без усов, шепнул что-то на ухо другому. Тот покосился на Виктора и мрачно покачал головой.
– А даже если проскочишь, – продолжал Горобец, – все равно тебя западные поймают. У них на всех дорогах стоят патрули. Рассказать тебе, что они делают с пленными?
– А почему эти за пулеметом так смотрят на меня?
Горобец обернулся.
– Эти? Да они тебя жалеют.
– Жалеют? Почему?
– Потому что дочка у сотника была ведьма.
Виктор остановился как вкопанный.
– Ведьма?!!
– А ты разве не знал? Мы думали, что ты знаешь. Зачем, по-твоему, сотник держал ее так далеко от себя? Три дня к вам по лесам пробирались.
Виктор в упор смотрел на Горобца и не говорил ни слова.
– Ну, чего ты? – сказал Горобец. – А ты думал – она просто так там жила?
– Я ничего не думал. Я ее до вчерашнего дня даже не знал.
– Брешешь.
 
– Только во сне видел.
– А фотки?
– Не знаю – откуда они взялись.
– Да она про тебя уже целый год всем рассказывала. Еще до Ковтуна.
– До какого Ковтуна?
Горобец помрачнел.
– Да был тут у нас один. Фамилия Явтух, а прозвище было Ковтун.
– И что с ним случилось?
– Лучше тебе не знать. Пойдем, я тебя молитвам научить должен. Скоро стемнеет. Гроб в церковь понесем.
Виктор сделал шаг вперед и вплотную приблизился к Горобцу.
– Нет, ты мне расскажи.
– Да чего там рассказывать? Справный был казак. Теперь нету. Вернее, есть, но уже вроде и не казак. Сотник дочку из-за него с хутора отселил. За других казаков боялся.
– Да что с ним случилось? Толком можешь сказать?
Горобец покосился на казаков в пулеметном гнезде и украдкой перекрестился.
– Не надо бы к ночи… Но так и быть. Тем более – кому про это знать надо, как не тебе.
Он еще раз перекрестился.
– В общем, Ковтун этот начал сохнуть по ней. Девка красивая. На других хуторах таких днем с огнем. Только нам-то про ее красоту все известно было. А вот Ковтун сдуру на все разговоры рукой махнул. Как привязанный за ней везде таскался. А потом странный немного стал. Задумчивый. Сидит целый день в углу, автомат чистит. Никому слова не говорит. Как-то ночью пошел еще с тремя в караул, да всех положил из автомата. Полдня кровь со стен отмывали. А сам исчез. Как будто и не было его. Отправили за ним в лес пять человек – ни один не вернулся. И, главное, выстрелов не слыхать. Потом нашли их. Он их по деревьям развесил. Все без голов, и руки-ноги до костей изорваны. Как будто зубами их грыз. И пуля его не берет. Иногда днем вон там на горе показывается. Стоит вон на той опушке, сверху на хутор смотрит. Снайпера сколько раз били. Только вздрагивает. В бинокль видно – аж мясо от него летит. Постоит-постоит, потом развернется и в лес уходит. Так что я бы на твоем месте туда убегать не спешил.
– А в хутор он не спускается?
– Иногда по ночам. Бабы говорят – видели, как он в окна заглядывает. Но в хату войти ему силы нет. Образа у дверей стоят и у окон. Не знаю, чего он ищет. Может, панночку свою ждет.
Виктор поежился от озноба.
– Ладно, пойдем, – сказал Горобец. – Молитвам тебя научу. Без них твое пропащее дело.
Вечером гроб для панночки был готов. Стоя рядом с ним, Виктор старался не смотреть на лицо покойной. Казаки положили гроб на автоматы и понесли в церковь. Было уже темно.
– Отмоли мне дочь, – сказал сотник, оставшись с Виктором наедине. – Сумеешь – до конца жизни богатым будешь.
– Я в банке работаю.
– Тогда просто так отмоли. Я тебя за это живым оставлю.
Дверь за ним со скрипом захлопнулась. Виктор слышал, как снаружи на нее повесили замок. Он постоял, не оборачиваясь, еще минуту, потом неумело перекрестился и посмотрел туда, где поставили гроб. В церкви было темно и тихо.
* * *
Сначала все шло хорошо. Он монотонно читал из огромной книги, которую дал ему Горобец. Слова для него были совсем чужие, но он старательно выговаривал их в гулкую пустоту церкви. Эхо разносило его голос по всем уголкам.
«Главное – не смотреть туда, – билось у него в голове. – И не выходить из круга».
Свеча, стоявшая перед ним, освещала только небольшой клочок пространства вокруг него и неровно очерченный мелом круг.
– Что хочешь делай, но не переставай читать, – шепнул ему перед уходом Горобец. – Что бы ни случилось. И не перешагивай круг.
Иногда он поднимал глаза от освещенных страниц и озирался, стараясь не смотреть в ту сторону. Пламя свечи колебалось. На стенах дрожали тени. Стояла мертвая тишина.
Внезапно он ощутил, что он не один в церкви. Кто-то был рядом. И этот кто-то смотрел на него. Замирая от ужаса, он повернулся в сторону гроба и с облегчением увидел, что панночка спокойно лежит на своем месте. Он перевел дыхание.