Пробуждение стихий (ЛП)

Мы наблюдаем, как они действуют с безупречной слаженностью, будто каждый шаг и взмах выучен до инстинкта.
Тэйн проводит рукой по шее Ксэрота, тот склоняет голову, и Тэйн одним плавным движением поднимается в седло. Гаррик следом, улыбаясь, словно небо уже принадлежит ему. Потом Яррик — точный и собранный. Риан поднимается последним, тихо, сдержанно, быстрым жестом удерживая стремена, когда его дракон переступает с лапы на лапу.
  
Даже отсюда видно, как естественно они двигаются: всадник и дракон — одно целое.
Тэйн поднимает руку, подавая короткий знак.
И словно по беззвучному приказу, все драконы одновременно расправляют крылья. Воздух мгновенно наполняется мощью — живой, почти осязаемой. Даже здесь, под дубом, мы чувствуем это: тёплый, яростный ветер хлещет по лицу, треплет волосы, поднимает траву и лепестки. Через секунду следует грохот, рёв крыльев, рассекающих небо, тяжёлый и ритмичный, как сама буря.
Все четверо поднимаются в небо в идеальной синхронности. Их крылья режут воздух, как лезвия. Поле опустошается в одно мгновение, оставляя за собой лишь закрученные вихри.
Мы сидим в тишине, глядя им вслед, пока они не исчезают за линией холмов. Только когда Лира выдыхает рядом, я понимаю, что сама всё это время не дышала.
— Каждый раз мурашки, — тихо говорит Тэйла.
— И у меня, — соглашается Дариус.
Я просто смотрю в пустое небо и чувствую, как под кожей откликается нечто глубже. Не страх. И даже не благоговение. Что-то другое. Что-то, слишком похожее на тоску.
— Не надоедает, правда? — тихо говорит Тэйла, не отводя взгляда от неба. — Я бы могла смотреть на драконов целыми днями, — в её голосе звучит мягкость, почти почтение.
— Да, — соглашается Дариус. — До сих пор помню, как впервые увидел одного. Сердце чуть не вырвалось из груди.
— Моё, кажется, вырвалось, — бормочет Фенрик. — Или перестало биться. Одно из двух.
Лира наклоняется вперёд, опираясь локтями на колени.
— Дело не только в драконах, — говорит она. — А в том, как они двигаются вместе со своими всадниками. Будто делят одно дыхание.
Я медленно киваю, всё ещё глядя вдаль.
— Они не просто летают. Они принадлежат небу.
— Надеюсь, меня тоже когда-нибудь выберет дракон, — тихо говорит Тэйла, словно боится, что ветер унесёт слова. Она всё ещё смотрит туда, где исчезли за облаками драконы.
— И я, — добавляет Дариус.
— Я тоже, — вторит Фенрик.
— О, конечно, — откликается Лира.
И, прежде чем осознаю, я повторяю за ними:
— И я.
Потому что это правда. Быть связанным с драконом… почувствовать эту древнюю, нерушимую связь. Лететь рядом с существом, рождённым из самих стихий. Быть избранной.
Это не просто сила. Это предназначение. Дом. Судьба.
— Что это был за жест у Тэйна, перед тем как они взлетели? — спрашиваю я, всё ещё глядя на небо. — Какой-то знак?
Фенрик, устроившись у Дариуса на коленях, поднимает взгляд, и в его глазах вновь вспыхивает знакомая искорка озорства.
— Только попробуй, — я сразу прищуриваюсь.
Он улыбается, как кот, что вот-вот поймает мышь.
— А, тот? — протягивает он с невинным видом. — Это был жест «держись покрепче». Думаю, он приберегает его для особенных поездок. На драконах и не только.
Лира издаёт сдавленный смешок, Тэйла заливается смехом, а Дариус лишь закатывает глаза, будто подобное случается слишком часто.
Я заливаюсь краской до корней волос. Конечно, я прекрасно понимаю, на что он намекает.
— Фенрик!
Он лишь пожимает плечами, совершенно невинно.
— Что? Я всего лишь анализирую древние методы общения Огненного Клана. Почти академическое исследование.
— Ты просто ужасен, — говорю, качая головой, но смех всё равно вырывается.
— Я — национальное достояние, солнышко, — он довольно улыбается.
— Да уж, — отвечаю я, закатывая глаза, но всё же не удерживаясь от улыбки.
Дариус легко щёлкает его по голове, мягко, но выразительно.
— Ты отвратителен.
Фенрик, не почувствовав ни капли вины, посылает ему воздушный поцелуй. Дариус только качает головой, и на его лице появляется тень улыбки, когда он поворачивается ко мне.
— Это действительно был сигнал, — говорит он спокойным, уверенным тоном. — Всадники обязаны владеть системой жестов. Когда летишь, если драконы не держатся близко, перекричать ветер невозможно. Особенно в строю. А в бою? Там сплошной хаос.
Он смотрит на пустое поле, где совсем недавно взмыли в небо драконы.
— Каждый всадник учится читать сигналы. Часть общие, часть уникальны для их группы. Когда генерал подаёт команду — обычно Тэйн, — она проходит от одного к другому, как волна по небу.
— Это впечатляет, — говорю я, представляя себе эту картину. — Настоящий язык без слов.
— Именно. Быстро и точно. В воздухе одно неверное движение может стоить жизни.
— Значит, — протягивает Лира, присвистывая, — если проморгал сигнал, становишься обедом для дракона.
Дариус продолжает, не сбиваясь:
— Официально это называется «Небесное Знаковедение». Всех всадников учат этому ещё до первого полёта в строю.
— Небесное Знаковедение, — повторяю я, пробуя название. Оно звучит точно — строго, но с какой-то лёгкостью.
— Это язык движений, — объясняет он. — Каждый знак должен быть мгновенным и однозначным. В бою нет времени на сомнения. Один передаёт сигнал другому, и так до конца строя, как искра, бегущая по сухой траве.
— Это даже красиво, — говорит Тэйла. — Смотреть, как целое звено двигается, словно одно существо, по одному взмаху руки.
— Как танец, — добавляет Лира. — Только если ошибёшься, кто-то умрёт.
— Абсолютно никакого давления, — Фенрик лениво потягивается, закидывая руки за голову.
Утром, пока первый свет разливается по высоким окнам кабинета Валена, я сижу напротив него, делая пометки на пергаменте и пытаюсь не утонуть в тумане усталости. Сегодняшний урок не о тактике и не о контроле магии. Он — о крови. О Кланах, их народах и о том, как изменился мир.
Вален ведёт пальцами по старой карте царства. Края пергамента истёрты от времени и бесчисленных уроков.
— Кланы уже не такие обособленные, как когда-то, — произносит он. — Раньше огненные женились только на огненных, водные — на водных. Воздушные — лишь между собой. Это была традиция, созданная для сохранения чистоты силы.
Я перевожу взгляд на карту, где древние границы всё ещё обозначены тонкими линиями, когда-то разделяющими их, а теперь ставшими просто частью истории.
— Но времена изменились, — продолжает он, глядя на меня. — Люди путешествуют, смешиваются, вступают в союзы между Кланами. Теперь в Земном Клане течёт кровь Огня, а в Водном — Земли. Кровные линии больше не чисты.
— Тогда почему люди не владеют всеми стихиями? Если кровь смешана, разве магия не должна быть такой же? — хмурюсь я.
— Магия подчиняется доминированию, а не смешению, — качает головой Вален.
Я задумываюсь.
— То есть сильнейшая кровь определяет стихию, — произношу я вполголоса.
— Верно, — кивает он. — Если у человека в роду были и Огненные, и Водные, но линия Огня сильнее, то проявится именно Огонь. Другая стихия останется в нём, но спящей.
Я сжимаю перо, чувствуя, как чернила пачкают пальцы, пока его слова оседают во мне. Что это значит для меня? Если магия подчиняется сильнейшей крови… почему я владею всеми четырьмя стихиями?
Вален некоторое время молчит, а потом говорит тихо:
— Потому и говорят, что стихии отражают род. Воин Огня не станет управлять Водой. Земнорождённый торговец не поднимет ветер, — он делает паузу, и в его серебряных глазах мелькает отблеск. — Если только не вмешалось нечто противоестественное.
  
Слова словно впечатываются под рёбра, оседая глухим грузом.
Противоестественное.
Я ничего не говорю. Просто продолжаю писать, пальцы слишком крепко сжимают пергамент.