Пробуждение стихий (ЛП)

Только это. Просто расчёт.
Я не собирался открываться в ответ. Не собирался раздавать части прошлого, будто они ничего не значат. Не собирался произносить имя Кастиэля. Не собирался говорить о болезни отца. И уж тем более почти заговорить о ней.
Боги.
Я не говорю об этом.
Я вообще ни о чём не говорю.
Но она просто сидела, внимательная, настоящая и слова сами хлынули. Будто именно ей я всё это время хотел рассказать. И теперь сказал слишком много.
  
Я хотел, чтобы она доверяла мне, чтобы я мог подготовить её к войне. Не потому, что мне нужно, чтобы она понимала меня. Не потому, что я хотел вспомнить мальчишку, который жил до того, как долг и смерть превратили меня в… это.
Мне нужно отстраниться. Собраться. Вернуть контроль.
Потому что то, что происходит между нами, — опасно.
И всё же… рядом с ней я будто забываю, как хранить тишину.
Она направляется к казармам. В её походке лёгкость, уверенность, чуть заметное покачивание бёдер. Форма солдата сидит на ней слишком хорошо.
Твою маааааать.
Я сжимаю зубы и резко отвожу взгляд.
Хватит.
Мотаю головой, будто пытаюсь вытряхнуть из неё ненужные мысли.
Три глубоких вдоха. Этого должно хватить.
Раз. Два…
— Эй, брат.
Тяжёлая ладонь ложится мне на плечо, и я дёргаюсь.
— Да чтоб всех богов… — выдыхаю и автоматически тянусь к клинку у бедра. Пальцы касаются рукояти, прежде чем я узнаю̀ голос. Резко оборачиваюсь, нахмурившись.
Риан стоит за мной. Руку уже опустил. Брови чуть приподняты, то самое выражение, слишком знакомое. Внимательный. Вычисляющий.
Осуждающий.
— Остынь, — спокойно произносит он. — Чего ты такой напряжённый?
Дерьмо.
Риан замечает всё. Всегда.
А я… Я, который никогда не теряет самообладания, не смогу сейчас солгать. Всё, наверное, уже написано у меня на лице.
— Не подкрадывайся, — скрещиваю руки на груди, сжимая челюсть.
Он хмыкает, тихо, почти задумчиво. Всё ещё изучает. Слишком проницателен, как всегда.
Вот в чём его особенность. Он говорит редко, но каждое слово попадает точно в цель.
— Ты смотрел на неё, — он склоняет голову.
Я молчу.
— Ты вздрогнул, Тэйн, — он чуть приподнимает бровь.
Боги, мать его.
— Она — моя ответственность! — вырывается у меня резче, чем хотелось.
Риан смотрит прямо, глаза холодные, внимательные, не отпускающие.
— Сядь, — говорит он.
Не просьба. Приказ. Лишь братья могут говорить со мной так. По крайней мере, когда поблизости нет солдат.
Я тяжело выдыхаю и всё же опускаюсь на скамью. Ту самую, где несколько минут назад сидел с Амарой. Чувствую себя так, будто проиграл бой, в который даже не собирался вступать. От Риана не спрячешься.
Он садится рядом, плавно, с привычной для него мягкой силой, словно движется не человек, а поток воды. Совсем в его духе. Он молчит. Просто сидит, локти на коленях, взгляд устремлён вперёд. Даёт мне возможность сказать хоть что-то.
Я не пользуюсь ею.
Наконец он произносит, тихо, ровно, тоном, от которого не увернёшься:
— Она тебя задела.
Я сжимаю губы, потом говорю:
— Она Духорождённая. Это неизбежно.
— Не в таком смысле.
Я поворачиваюсь к нему. Он встречает мой взгляд спокойно и без осуждения.
— Она под кожей у тебя.
— Думаешь, я этого не понимаю? — выдыхаю резким, усталым звуком.
— Думаю, ты не знаешь, как с этим жить, — отвечает он, как всегда, прямо. — И в этом беда.
— Почему? — срываюсь я. — Потому что это неудобно? Потому что не по плану?
— Потому что это важно, — говорит он спокойно, но твёрдо.
И чёрт бы его побрал, но он опять прав.
— Этого не должно быть, — выдыхаю я глухо. — И ты знаешь почему, Риан, — голос хрипнет, но я не сдерживаюсь. Граница должна стоять. Держаться. Потому что если я позволю ей рухнуть… позволю ей пройти через неё… Не уверен, что смогу удержать остальное.
А если я сломаюсь — сломается всё.
Риан не моргает. Просто наблюдает, ровно, спокойно, будто сам воздух вокруг него неподвижен.
Проклятье.
— Я знаю, — тихо говорит он. — Но знаю и то, что в глубине души ты уже переступил черту, которую сам себе нарисовал.
— Это ничего не меняет, — стискиваю челюсть до боли, до хруста.
— Меняет, брат.
— Не может, — отвечаю я, слова выходят, как рык жёсткие и окончательные. Потому что я уже примирился с этим.
Или… мне так казалось.
Качаю головой, уставившись в землю.
— Я связан с этим миром. С его судьбой. Если позволю себе чувствовать к ней слишком многое, то начну сомневаться. Сделаю неверный выбор. И за это заплатят другие.
Риан долго молчит. Потом спокойно произносит:
— Но ведь она уже что-то для тебя значит. И, как видишь, все живы, — эти слова попадают прямо в цель.
— Не начинай, — поднимаю голову, взгляд становится жёстким.
Он поднимает ладони в примиряющем жесте.
Я фыркаю.
— Я не сужу тебя, Тэйн, — говорит он ровно. — Просто замечаю: если ты уже так о ней заботишься и всё равно выполняешь свой долг, может, правда не так опасна, как ты себе внушаешь.
Я медленно выдыхаю, выдавливая воздух сквозь стиснутые зубы. Кулаки упираются в колени, напряжение пружиной натянуто под кожей.
— Она заслуживает большего, чем я способен дать, — говорю я глухо.
Риан смотрит долго и внимательно. Потом мягко, почти с сочувствием произносит:
— Ты не знаешь, что способен дать. Ещё нет.
Я наклоняюсь вперёд, опершись локтями о колени, переплетая пальцы, будто держусь, чтобы не развалиться.
— Риан… — голос срывается, но я всё же говорю, тихо, с оголённой правдой: — Я рассказал ей о своей семье.
Он не отвечает. Просто смотрит спокойно, как штиль посреди шторма, бушующего во мне.
Я не поднимаю глаз.
— Я рассказал ей о Ровене. О Кастиэле. Об отце, — делаю короткий вдох. — Почти рассказал о матери.
Тишина — та, что Риан носит при себе, как оружие, — становится ощутимее, режет воздух. Я не поднимаю взгляд.
— Она ничего не спросила, — говорю я. — Не пыталась вытянуть. Просто сидела. А я… — качаю головой. — Словно слова вырвались сами, прежде чем я успел их остановить.
Риан выдыхает медленно, почти неслышно. Без осуждения. Только с пониманием.
— Ты знаешь, сколько времени прошло с тех пор, как я произносил имя Кастиэля вслух? — бормочу я. — Или позволял себе вспомнить, каким всё было… до?
Он молчит. Просто присутствует, спокойно, надёжно. Как я сам, когда давал другим пространство, когда помогал им нести то, что тяжело одному. Как сегодня утром с Амарой у храма.
И признание срывается прежде, чем я успеваю его остановить:
— Я так не делаю, — в голосе сталь. — Я не говорю. Не открываюсь. Это не про меня. Это не то, кем я могу быть.
— Но ты всё-таки сказал, — голос Риана низок и ровен.
Я бросаю на него острый, настороженный взгляд. Он не отводит глаз.
Упрямый ублюдок.
— Ты сказал это, Тэйн, — повторяет он спокойно. — И мир не рухнул.
— Пока нет, — я горько выдыхаю.
Он молчит, но потом тихо добавляет:
— Ты никогда не говоришь о своей матери.
— Знаю.
— Но сегодня почти сказал.
Киваю. Медленно.
— Я не произносил её имени уже много лет.
— Почему? — спрашивает он мягко, без нажима.
Я сглатываю. Не могу рассказать ему всё. Не то, почему я избегаю говорить о матери.
Но одно признание… оседает на языке.
— Потому что она была последней, кто видел во мне что-то большее, чем оружие, — фраза повисает между нами обнажённая, тяжёлая и неотвратимая.
Риан, как всегда спокоен, опирается локтями на колени и тихо произносит:
— Может, именно поэтому ты не сводишь с неё глаз, — он кивает подбородком в сторону казарм, где Амара исчезла всего несколько минут назад.
  
Мой взгляд сам собой следует туда. Дверь закрыта. Сквозь окно мерцает слабый свет. Наверное, она уже переодевается после тренировки, не подозревая, какой беспорядок оставила за собой.