Пробуждение стихий (ЛП)

И их тоже.
Резкий удар в рёбра возвращает меня в реальность. Я успеваю поднять руки, перехватываю удар, но дыхание всё равно сбивается.
— Всё ещё медленно, — спокойно говорит Тэйн, делая шаг назад.
Я резко выдыхаю, чувствуя, как злость поднимается изнутри. Не на него, а на себя.
— Ты колеблешься, — произносит он. — А именно колебание решает, устоишь ты или упадёшь.
  
Стискиваю зубы. Вален говорил то же самое. Боги, они что, тренируются вместе произносить это?
Я сглатываю, заставляя себя не опускать взгляд. Не могу позволить себе проиграть. Если не научусь, если не стану сильнее, то смерть моих родителей будет напрасной. Не только их, а всех, кто погиб той ночью, когда сожгли деревню.
— Ещё раз, — я сжимаю кулаки.
Тэйн коротко кивает. И снова двигается.
Вечером в столовой стоит привычный гул. За одним столом смеются, за другим говорят вполголоса. Звякают миски, стучат деревянные ложки. В воздухе густо висит запах жареного мяса, свежего хлеба и тушёных овощей. Я опускаюсь на скамью рядом с Лирой. Каждая мышца болит, ноги словно налились свинцом, плечи горят, а руки ноют от усталости. Тянусь к кружке, пальцы дрожат, едва заметно.
Лира молчит, наблюдая за мной, пока разрывает кусок хлеба пополам. Потом её взгляд скользит к моим рукам. Мне не нужно смотреть, чтобы понять, что она видит: под кожей проступают свежие синяки, тяжесть осела глубоко в костях после часов ударов, падений и блоков.
— Вид у тебя… неважный, — выдыхает она, качая головой.
— Приятно слышать, — тихо усмехаюсь, поднося ложку ко рту.
— Ты себя загоняешь, — Лира не улыбается.
Ничего не отвечаю. Потому что не знаю, что сказать.
— Дай угадаю. Тэйн? — она отрывает новый кусок хлеба, глядя прямо.
Я издаю короткий звук, что-то между смешком и стоном.
Лира вздыхает, наклоняется чуть ближе и понижает голос:
— Ты не станешь сильнее, если надорвёшь себя раньше времени.
— У меня нет выбора, — делаю глоток воды, стараясь не выронить кружку из дрожащих пальцев.
Лира сжимает губы. Ответ ей явно не нравится. Она просто берёт хлеб и кладёт мне в руку.
— Ешь.
Поднимаю взгляд. Она не отводит глаз, не даёт отступить. Она права. Я тяжело выдыхаю, разминая шею, принимаю хлеб из её руки.
Лира всё так же смотрит внимательно, серьёзно, будто готовится сказать то, чего я не хочу слышать.
И наконец произносит тихо, но твёрдо:
— Ты не вернёшь их, если погубишь себя.
Слова бьют, будто кулак под рёбра. Неожиданно, глубоко, больно.
Я замираю.
Пальцы сжимают хлеб, дыхание застревает в груди. Несколько секунд я слышу только звуки вокруг: стук посуды, гул голосов, чьё-то тихое смеющееся эхо.
Но до меня это не доходит.
Сглатываю, чувствуя, как грудь сжимает, а в мыслях клубится что-то тёмное. Я знаю, что не смогу вернуть их. Знаю. Но если остановлюсь, если перестану идти вперёд, то не стану сильнее, не продолжу бороться… тогда зачем я вообще выжила?
Я ничего не говорю. Просто ломаю хлеб пополам, заставляю себя откусить, жую машинально, проглатывая сквозь ком в горле.
Лира молчит. Сидит рядом, не давая мне исчезнуть в тишине. Мы обе понимаем, что она права. Но я также знаю, что я не остановлюсь.
Откусываю ещё кусок. Хлеб становится тяжёлым, вязким и безвкусным.
Пока тишина не успела окончательно опуститься, на стол падает тень.
Я поднимаю глаза, передо мной стоит Вален. Руки скрещены, взгляд спокойный, как всегда, но от его присутствия воздух сжимается.
— Амара, — говорит он, коротко кивая. — С завтрашнего дня начнёшь приходить на тренировки раньше.
Я моргаю, проглатывая кусок.
— Раньше?
Он смотрит пристально, слишком точно, будто видит то, что я стараюсь скрыть.
— Ты учишься владеть стихиями, — говорит он. — Учишься сражаться. Но ты ещё не поняла зачем.
— Я знаю зачем, — выпрямляюсь, мышцы протестуют.
— Уверена? — Вален чуть склоняет голову.
Что-то в его голосе заставляет внутри похолодеть. Я открываю рот, чтобы возразить, но слова не приходят. Потому что правда в том, что я не думала об этом. Я просто борюсь, чтобы не чувствовать боль.
Он долго смотрит, словно видит, как внутри меня сражаются мысли. Потом спокойно говорит:
— Царство нуждается в тебе. Но понимаешь ли ты, почему?
Чувствую взгляд Лиры, но не оборачиваюсь. Ответ вроде бы прост. И в то же время — нет. Выдыхаю, сжимая пальцы вокруг кружки.
— Когда начнём? — спрашиваю я.
— На рассвете, — кивает Вален.
Он разворачивается и уходит, оставляя меня с вопросом, который всё ещё висит в воздухе, тяжёлый и неразрешённый.
В эту ночь в казармах непривычно тихо. Я лежу, глядя в потолок. Всё тело ломит, руки налиты свинцом, но сон не идёт. И я думаю о том, что было прежде. До того, как мои руки начали бинтовать льняной тканью, а суставы саднило от ударов. До того, как я познала усталость, рождающуюся от магии. До того, как оказалась на арене, где приходится сражаться, хотя я никогда этого не хотела.
Когда ночи были наполнены мягкостью. Маминым голосом, тихо напевающим песню над миской с тестом. Запахом свежей земли, въевшимся в отцовскую одежду. Тёплым светом ламп, колеблющихся от вечернего ветра, просачивающегося сквозь щели в деревянных стенах.
Та жизнь кажется теперь чужой. Принадлежащей девушке, которой больше нет.
Я зажмуриваюсь, дышу медленно, пытаясь отпустить тяжесть, сжавшую грудь. И, наконец, сон забирает меня.
Солнце стоит высоко. Золотой свет разливается по полям, превращая пшеницу в медовые волны. Воздух пропитан запахом нагретой земли, сладостью спелого зерна и далёким ароматом свежеиспечённого хлеба, доносящимся из дома.
Небо бескрайнее, чистое, глубокое, с тонкими белыми полосами облаков, застывших в жаре. Цикады гудят размеренно, их ритм сливается с приглушёнными звуками деревни за полями. Птицы описывают круги в вышине, солнечные блики скользят по их крыльям, звонкие крики рассекают воздух.
Земля под босыми ногами тёплая и мягкая, рыхлая и насыщенная после посевного сезона. Я опускаю руки в почву, выдёргивая сорняки между ровными рядами. Пшеница колышется под лёгким ветром, катится золотыми волнами под солнцем. Листья овощных гряд широкие и сочные, сворачиваются по краям, плоды тяжелеют на лозах.
Позади раздаётся знакомый ритм: топор отца с глухим треском врезается в полено. Следом слышен скрип старой тачки: мать везёт свежие снопы собранного зерна к амбару.
Я стираю пот со лба, размазывая по коже пыль и землю, но не обращаю внимания.
Это — дом. Уверенность в смене сезонов, в земле, в работе, в самой жизни, что из неё рождается. Я поднимаю лицо к небу, чувствуя, как ветер охлаждает пот на спине. Я принадлежу этому месту.
Выпрямляюсь, вытягивая затёкшие мышцы. Солнце стоит высоко, горячее и ровное, поля колышутся под мягким ветром. И вдруг, вдали замечаю движение. Тёмная тень на фоне ослепительно-голубого неба. Я щурюсь, прикрывая глаза ладонью.
Гроза?
Чёрное облако надвигается на деревню, катится низко над холмами, двигаясь с пугающей точностью. Ветер меняется, принося прохладный поток. И всё же запах в нём чужой.
Что-то не так. Оно слишком низко. Слишком плотное. И движется слишком быстро. Холод пробегает по спине. Так не движутся бури. Так не ведёт себя ветер.
  
Пшеница вокруг шелестит, дрожит, будто пытается предупредить. Я делаю шаг назад, и солнечное тепло гаснет, будто кто-то заслонил свет. Облако приближается, расползаясь по небу, словно чьи-то чёрные пальцы тянутся к земле.
И тогда, сквозь дрожащую мглу, я вижу, что внутри него что-то движется. Что-то идёт. Чёрная масса несётся вперёд, перекатывается через холмы, словно живое существо.