Пробуждение стихий (ЛП)

— Какого дьявола они делают в пределах царства?
Кетраки? Здесь, внутри?
Такого не было со времён… Боги. Если они прорываются сквозь защитные печати, значит, те ослабевают гораздо быстрее, чем думали мудрецы. Если барьеры падают и Кетраки уже проникают в земли, у нас больше нет времени на скорбь и колебания.
Нам нужна Духорождённая. Готова она или нет.
  
АМАРА
Следующие несколько дней проходят в тревожном молчании. Я держусь в стороне, избегаю Тэйна, избегаю тяжести всего, что нависло надо мной. Но понимаю, что рано или поздно мне всё равно придётся с этим столкнуться.
В ту ночь сон приходит впервые.
Я вижу родителей — живых, целых, стоящих в дверях нашего дома. Их лица освещены мягким золотым светом фонаря. Мама улыбается, но в её глазах прячется что-то ещё, невыразимо тяжёлое.
— Ты предназначена для большего, Амара, — шепчет она. Слова вьются в воздухе, обволакивают, впитываются в кожу, в самые кости.
Сон меняется.
Вспыхивает пламя — не угрожающее, не жгущее, просто присутствующее. В его языках мелькают тени, складывающиеся в непонятные формы. Разрушенные своды, камень, треснувший под действием невидимой силы. На стенах выжженные символы, движущиеся и живые.
Я знаю их. И в то же время нет. Они будто отпечатываются во мне, словно ждали именно этого момента.
Пульсирующая энергия поднимается из глубины. Сила, пробуждающаяся впервые.
Женский голос, не мамин и не голос огня. Он разрезает потрескивание, мягкий, но полный значимости.
— Амара, — зовёт голос, знакомый и в то же время чужой.
Он тянется внутрь, задевает что-то скрытое, дремлющее.
Я оглядываюсь, но никого. Только руины. Пламя. Родители, стоящие на краю света. И снова голос, вплетённый в воздух, как нить судьбы, расплетающаяся у меня на глазах.
Я просыпаюсь, вздрагивая, сердце колотится. Кожа покалывает, будто нечто невидимое коснулось меня и оставило след.
Той ночью я больше не сплю.
На следующий день отмахиваюсь от всего. Просто сон. Я всё ещё привыкаю к этому месту, ко всему, что изменилось. Разум рисует символы и пламя, потому что не знает, как иначе справиться.
Но на вторую ночь сон возвращается.
Та же картина: родители, разрушения, символы среди руин. Тот же голос, шепчущий, тянущий вперёд. Тот же пульс силы, становящийся сильнее.
Один символ выделяется — закрученное пламя внутри круга звёзд. Я не знаю, что это значит. Но чувствую его, как жар под рёбрами.
Я снова просыпаюсь, задыхаясь. Пальцы покалывают, грудь сжимает что-то непонятное. Но я отмахиваюсь. Просто стресс. Просто горе.
На третью ночь я перестаю притворяться.
В этот раз, когда вижу мать, она подходит ближе, кладёт ладонь мне на щёку.
— Время пришло, — шепчет она.
Пламя вспыхивает выше, руины становятся чётче, пульс силы внутри больше не шёпот, а рёв. Я чувствую его под кожей, вокруг рёбер, у самого сердца.
Я просыпаюсь, задыхаясь. Воздух тяжёл, кожа горит от чего-то нового. Не силы. Не боли.
И тогда я вижу их.
Родителей, стоящих на границе сна. Их силуэты мерцают, словно мираж в жару.
Взгляд отца твёрдый и гордый. В глазах матери нечто большее: понимание, печаль, надежда. Переплетённые, как нити в одной пряже.
— Ты рождена для большего, Амара, — шепчет она.
Я делаю шаг к ним, горло сжимается.
— Я не знаю как, — говорю дрожащим голосом. — Это всё слишком. Я не знаю, с чего начать. Не знаю, смогу ли.
Взгляд отца смягчается.
— Ты всегда была сильнее, чем думаешь, — говорит он. — Помнишь, как плакала, когда козы подходили слишком близко? Но когда приходили бури, ты выходила под дождь, раскинув руки. Вот кто ты, Амара. Не страх, а стойкость, — он улыбается, и сердце сжимается от боли. — Сила — это не знание ответов. Это шаг вперёд, даже когда ответов нет.
Мама прикасается к моей щеке, едва ощутимо, больше тепло, чем касание.
— Мы рядом, — шепчет она. — Но тебе нужно идти дальше. Удерживая прошлое, ты не изменишь будущее. Даже если кажется, что ты одна — это не так.
Глаза наполняются слезами.
— Я скучаю по вам, — шепчу, чувствуя, как боль разливается в груди.
— Мы знаем, — мягко отвечает отец. — И мы очень гордимся тобой, — он на мгновение замолкает. — Но горе — это не тюрьма. Это дорога. Ты должна продолжать идти, девочка моя.
От слов «девочка моя» в горле встаёт ком. Я знаю, что это всего лишь сон, и всё же чувствую, как по щекам катятся слёзы.
Пламя колышется, руины вокруг меня меняются, и я ощущаю биение чего-то большего, скрытого, ждущего.
Мама делает шаг назад, её облик начинает таять.
— Верь в себя, звёздочка, — говорит она, её голос становится далёким, словно его уносит ветер.
А потом они исчезают, словно дым. И я понимаю, что это не просто сон.
Это зов.
Это ещё не выбор. Пока нет. Но, может быть… первый шаг. Вперёд. Даже если я не знаю, куда он приведёт.
  
Утром, за завтраком, я лениво вожу вилкой по тарелке, чувствуя, как сны всё ещё висят надо мной тяжёлым облаком. Я уже не та, что заснула вчера. Наконец, я откладываю вилку и поднимаю взгляд на Лиру.
— Я попробую, — начинаю я, слова звучат непривычно. — Всё это… духорождённое.
Лира даже не моргает. Улыбается широко, словно ждала этого момента.
— Знала, — говорит она, толкая меня локтем. — Долго же ты собиралась.
— Ты невозможна, — я невольно смеюсь.
— А ты предсказуема, — дразнит она, глаза искрятся.
Я смотрю на неё чуть дольше, потом тихо спрашиваю:
— Почему ты остаёшься?
Лира оборачивается ко мне, удивлённая, но я успеваю положить руку поверх её ладони на столе.
— Знаю, ты сказала, что пойдёшь за мной куда угодно, и я люблю тебя за это. Правда. Но как же твои родители? Семья в Лиоре? У тебя там есть жизнь. Корни.
Я сглатываю, чувствуя, как горло перехватывает.
— А у меня… нет. Больше нет. Со мной всё будет в порядке, Лира. Не нужно оставаться ради меня.
Она кладёт вторую руку поверх моей, как в детстве, когда мы обещали друг другу держаться вместе. Её глаза встречаются с моими, спокойные, тёплые, и уголки губ трогаются мягкой улыбкой.
— Мара, я хочу быть рядом с тобой… но больше всего я хочу сражаться, — произносит она сначала тихо, но с каждым словом голос становится увереннее. — Я всегда этого хотела. Деревня… она была мне тесна, — она смотрит в окно, где солнечные лучи растекаются по каменному полу. — Я часто глядела на горы и размышляла, что же там, за ними, — её большой палец мягко проводит по тыльной стороне моей ладони. — Я не хотела проводить жизнь на полях, праздниках и ждать, пока кто-то решит за меня, что будет дальше. Я хотела выбора.
Она глубоко вдыхает, выпрямляется и встречает мой взгляд. В её глазах вспыхивает тот самый огонь, который я помню с детства — упрямый, живой, неугасимый.
— Впервые у меня есть этот шанс. Сражаться за то, что действительно имеет значение. Стоять за что-то большее, чем я сама, — она отпускает мою руку, но тут же кладёт ладонь себе на грудь, жест твёрдый, решительный. — Я не хочу сидеть в стороне, в безопасности, пока другие проливают кровь за этот мир. Я хочу встретить это лицом к лицу. Всё. Опасность, грязь, правду этого мира, — её голос становится тише. — И да, мне страшно.
  
Она снова смотрит на меня, уверенно, без колебаний.
— Но вместе со страхом приходит и восторг. Потому что впервые я не просто наблюдаю, как жизнь проходит мимо. Я живу ею, — она наклоняется ближе, легко толкает меня плечом, улыбаясь, наполовину озорно, наполовину с теплом. — И я делаю это рядом с тобой. Это всё, что нужно.
Я смотрю на неё, чувствуя, как сжимается сердце. Часть меня хочет возразить, защитить её от того, чего я сама ещё не понимаю. Но в её взгляде тот самый огонь, который я знала всегда. Она никогда не была создана для тихой жизни.