Пробуждение стихий (ЛП)

Отец кивает:
— Что-нибудь ещё?
— У нас осталось несколько банок варенья, — говорит она, взглянув в сторону кладовой. — Ежевика и айва. Я надеюсь выменять ещё.
Упоминание о рынке зажигает во мне искру.
— Я хочу пойти, — говорю, подаваясь вперёд, забыв о тарелке.
Губы матери дёргаются в улыбке. Они с отцом обмениваются понимающими взглядами. Что-то вспоминают. Наверное, тот случай, когда мы с Лирой опрокинули телегу с фруктами, гоняясь за курицей. Или, когда окрасили фонтан в синий соком от ягод. Или, когда я едва не врезала сыну пекаря за то, что он сказал, будто я не похожа на своих родителей.
  
И ладно — это правда. Не похожа. По крайней мере, в том, что действительно имеет значение.
— Конечно, — говорит мать с улыбкой, в которой смешаны снисходительность и осторожность. — Я уже попросила Дурнхартов приютить нас завтра на ночь.
Лира Дурнхарт — моя лучшая подруга с восьми лет. Пятнадцать лет хаоса и самых лучших неприятностей. Прошло всего несколько дней, но кажется, будто недели. Я скучаю по её смеху. По тому, как её мысли сразу срываются с языка. По тому блеску в глазах, что появляется перед тем, как втянуть меня во что-то безрассудное.
Я уже словно слышу её голос: «Наконец-то! Я уж начала думать, что тебя завалило мешками с картошкой».
Мать начинает убирать со стола, но отец останавливает её, положив руку на запястье. Он собирает тарелки, относит их к раковине и молча моет. Она садится рядом со мной и смотрит на него с тихой нежностью.
Когда он заканчивает, а посуда уже стоят на сушилке, он поворачивается и протягивает ей руку. Она берёт её без колебаний, с тем самым знакомым блеском в глазах. Они выходят за дверь, держась за руки, возвращаясь к полям.
Я бросаю взгляд в окно, туда, где дорога изгибается. Та самая, что ведёт в деревню. И дальше, и ещё дальше.
И на миг я ощущаю это.
Тягу в груди. Гул под кожей.
Словно что-то просыпается.
— Амара? — нежно зовёт материнский голос с улицы, возвращая меня в реальность.
— Иду, — быстро отвечаю, хватая перчатки с крючка у двери.
И вот так я снова вливаюсь в ритм дня. Выхожу на свет вместе с теми, кого люблю, к полям, что ждут меня.
Солнце бросает резкие тени на поле, когда мы возвращаемся к своим местам. Почва во второй половине дня мягче от тепла и податливая под моими пальцами. Я опускаюсь на колени возле ряда, что мы не успели закончить, и принимаюсь за работу с новыми силами.
Прижимаю ладони к земле и зову магию внутри себя. Она откликается, поднимаясь медленно и ровно. Я дарю её семенам — лёгкий толчок, обещание. Если погода устоится, к утру они пробьются сквозь почву.
Оглядываю работу, что ещё предстоит сделать. Никакой тревоги. Я нахожу утешение и равновесие в том, что другим показалось бы непосильным. Люди говорят, что земля непреклонна, но я-то знаю лучше. Земля не отказывается двигаться — она отказывается падать.
Вот что такое Земной Клан. Мой клан.
Я тянусь к мотыге с короткой ручкой. Деревянная рукоять обточена до гладкости, а клеймо мастера — простая спираль, всё ещё выгравировано в древесине. Помню, как отец дал её мне. Не как подарок, а как тихую передачу того, что было заслужено.
— То, что ты формируешь — формирует тебя, — сказал он.
Тогда я этого не поняла и не уверена, что до конца понимаю сейчас. Но когда работаю с землёй этим инструментом, что-то во мне успокаивается. Словно мир обретает больший смысл, когда я становлюсь частью его заботы.
Я оглядываюсь на дом, на каменный выступ у двери, где мама на протяжении многих лет вырезала наши имена. Наш семейный Камнелет1. Таков обычай в Земном Клане: рождение, клятвы, даже сердечные раны — всё высечено в камне.
— Земля помнит то, чего не помним мы, — всегда говорила мама. — Так что относись к ней как к свидетелю.
Я помню, как сидела за Советным Столом, слушая древние истории под звёздами: тихие истины, передаваемые из рук в руки, словно семена во тьме.
Земной Клан не спешит со своей мудростью. Мы даём ей укорениться.
В одну летнюю ночь мы с Лирой так смеялись с полными ртами печёной тыквы, что не могли дышать. Воздух был золотистый и неподвижный, словно даже ветер прислушивался.
Она встала, смелая как всегда, и рассказала историю о том, как прыгнула через овраг Утёса Хранителя, чтобы впечатлить одного охотника. Долетела лишь до середины, с визгом ударилась о речной берег и разбила оба колена. Но, боги, как она этим гордилась. Рассказала так, будто это была победа, а не падение. Даже суровые старейшины улыбнулись.
Когда она села рядом со мной, румяная от смеха, толкнула меня плечом и прошептала:
— Все падают, когда пытаются пересечь то, что слишком широко. Но это не значит, что ты не должен пробовать.
Тогда я не придала этому большого значения.
Теперь — да.
Я чувствую, словно стою на краю пропасти, но какой именно — не знаю. Чувствую это: шевеление под кожей, тягу в груди, гул земли там, где прежде была лишь тишина.
Что-то меняется. Я не знаю, куда это ведёт и готова ли я.
В ту ночь я падаю в постель, уставшая, с ноющим телом, а запах свежевырытой земли ещё держится на коже даже после купания.
Окно приоткрыто, впуская прохладный весенний ветерок. В комнату проникают звуки ночи: стрекот сверчков в траве, мягкий шелест деревьев, редкий скрип старого амбара, оседающего на месте.
Покой.
Я кутаюсь под старым, выцветшим синим и золотым одеялом, сшитым матерью, и смотрю вверх на потолочные балки, пока мысли мчатся в голове. Тело отяжелело от дневной работы, но разум отказывается успокоиться.
В конце концов я засыпаю.
И вижу сон.
Ни цвета. Ни формы. Лишь бесконечная тьма.
Я парю — невесомая, безымянная. Ни дыхания. Ни звука. Только неподвижность.
Вспышка.
Один-единственный светлый поток прорывается сквозь тьму — пламя под водой. Потом ещё. И ещё.
Вскоре тьма переплетается светящимися нитями, словно созвездия сами вышивают себя в пустоту. Я не знаю, откуда мне это известно, но это не звёзды. Это нити. Линии замысловатого древнего узора.
Они тянут меня к… мгновениям. Воспоминаниям. Но не моим.
Девушка в золотых одеяниях, с рунами, сияющими на ладонях, стоит в самом сердце бури. Она говорит, и ветер повинуется.
Королева-воительница, косы как огонь, руки в крови, когда она идёт в атаку, ведя за собой армию света.
Целительница, склонившаяся над умирающим ребёнком, её ладони прижаты к его груди. Она улыбается, отдавая ему свою жизнь.
Провидица на вершине горного святилища, с глазами, устремлёнными в небеса. Вокруг неё вьётся дым ладана. Она поёт заклинания ветру, и небо разрывается.
Я чувствую всё.
Гул бури. Жар битвы. Боль жертвы.
Ни одна из этих женщин — не я. Но что-то глубоко внутри натягивается, словно дёрнули за струну. Словно какая-то часть меня уже помнит это.
Нити сияют ярче, а затем одновременно расплетаются, растворяясь в море света. Это ослепляет.
Красиво. Ужасающе.
А потом я падаю.
Мир складывается заново, осколками.
Туман. Камень.
Узкая тропа вьётся сквозь лес, которого я не узнаю, но кажется, что должна бы. Деревья с серебряными прожилками. Листья, блестящие, словно стекло. Ветви, что будто дышат, когда я отворачиваюсь.
Я продолжаю идти. Не знаю зачем, лишь знаю, что должна.
  
И тогда я вижу её.
Сначала думаю, что это ещё одна нить. Ещё одно воспоминание. Но она поворачивается, и я замираю.
Она похожа на меня, но не совсем. Её волосы длиннее, распущенны и растрёпаны вокруг плеч. Кожа слабо сияет. Правая рука отмечена жилами золотого света, что пульсируют, будто нечто священное вышито под кожей. Её глаза той же формы, того же карего цвета, что и у меня. Нет. Ярче. Как отблеск огня в тёмной воде.