Пробуждение стихий (ЛП)

— Возможно, — Вален даже не моргает.
Из груди вырывается пустой звук, наполовину смех, наполовину неверие.
— Это какая-то ошибка. Безумная шутка. Я — никто. Просто дочь фермера из деревни, о которой никто не вспомнит.
Его взгляд не меняется.
— И всё же, — тихо говорит он, — они пришли.
Дыхание сбивается. Пальцы сжимаются в кулаки, вцепляясь в одеяло на коленях.
— Нет, — я резко мотаю головой, как будто можно стряхнуть с себя тяжесть его слов. — Нет, это не имеет смысла.
  
Паника поднимается всё сильнее, колючая и удушающая.
— Я — никто, — выпаливаю слишком резко, слишком хрупко. — Я даже… — слова застревают. Глотаю их, чувствуя, как сжимается горло. — …ещё до той ночи.
Пульс гулко бьётся в шее, горячий, тошнотворный.
— Я такая же, как все без связи с драконом. Едва могу прикоснуться к самой слабой магии, к земному чутью, и всё. Я не воин. Никогда даже не покидала свою деревню. Нет ни единой причины, по которой они стали бы искать меня.
Следующая мысль, словно лезвие, царапает мою грудь изнутри.
— И даже если бы они и правда… — голос срывается, становится тише. — Теневые Силы не охотятся. Они не ищут людей. Они убивают. Так нам всегда говорили.
Вален не моргает. Он изучает меня с той же до безумия спокойной неподвижностью, будто видел этот срыв уже не раз. Будто знает, как глубоко он уходит.
— В тебе есть больше, чем тебе позволяли видеть, — тихо говорит он.
— Это бред. Как такое вообще возможно? — из меня вырывается смех, резкий, почти рваный.
Он наклоняется вперёд, голос всё так же спокоен, но под ним теперь слышится железо:
— Я понимаю твой шок. Но мне нужно, чтобы ты слушала. Потому что, веришь ты или нет — это происходит. И если хочешь выжить в том, что будет дальше, тебе придётся понять, кто и что ты такое.
— Этого не может быть… — пол будто уходит из-под ног. Стены сужаются. Пульс грохочет в ушах.
— Боюсь, что это так, — говорит Вален, неподвижный, словно камень.
Я резко поднимаюсь, одеяло соскальзывает. Ноги дрожат, едва держат меня, но мне всё равно. Мысль ударяет, как кулак, выбивая дыхание из лёгких. Желудок сжимается. Грудь сковывает льдом.
— Если это правда… — голос ломается. — Значит, мои родители умерли из-за меня.
— Амара… — Вален выдыхает, но выражение лица не меняется. Не смягчается.
— Нет!
Слово хлещет, как кнут. Кулаки сжимаются у меня по бокам.
— Если они искали меня… Значит… Пришли! В! Мою! Деревню! Из-за! Меня! Это значит…
Мысль ударяет слишком сильно. Голос оседает, ломается.
— Это значит, что мои родители… все… погибли, потому что я была там.
Комната сжимается вокруг. Стены слишком близко. Воздуха слишком мало. Дыхание становится резким, прерывистым, края зрения размываются, паника накрывает — яростная, стремительная, тянет на дно.
Нет.
Нет, нет, нет. Только не это.
И тут его рука ложится мне на плечо.
Устойчивая. Надёжная. Не горячая, не холодная. Просто… тёплая. Тихое тепло. Такое, что растекается по груди, как дыхание, медленно и ритмично. Не огонь, не сила стихий, а что-то мягче. Сосредотачивающее.
— Дыши, Амара, — говорит он низко, ровно. — Сосредоточься на мне. Почувствуй землю под собой. Ты здесь. Ты в безопасности.
Тепло проникает глубже, в конечности, в те места, о которых я и не знала, что они сжаты. Сердце замедляется. Рёв в ушах начинает стихать. Тело реагирует раньше мыслей, будто знает то, чего я ещё не поняла.
Шторм внутри меня начинает утихать.
Я моргаю, грудь всё ещё тяжёлая, но острый край паники притупился. Мир кажется чуть менее перекошенным. И вдруг я снова осознаю его. Его руку на своём плече. И эту странную, успокаивающую энергию, проходящую сквозь меня.
— Что… что ты сейчас сделал? — смотрю я на него, растерянно.
Вален внимательно следит за мной, рука всё так же твёрдо лежит на плече, но без давления.
— Помог тебе заземлиться, — просто говорит он.
— Это не ответ, — качаю головой, и горький смешок срывается с губ.
Слова звучат резче, чем я хотела, но я не извиняюсь. Кожа словно гудит. Грудь будто распахнута настежь — уязвимая, обнажённая до боли. Чувствую, словно стою на обрыве, перед правдой, о которой не просила.
И не знаю, приведёт ли шаг вперёд к падению или к полёту.
Я отстраняюсь, вырываясь из его прикосновения. Но тепло остаётся, словно тлеющий уголь под кожей. Не понимаю, что он сделал и как, но странное спокойствие, оставшееся после этого, скручивает живот.
Вален выдыхает, немного отстраняясь.
— Это называется Маренай, — говорит он. — Древняя техника. Из клана Воды. Это не магия в привычном смысле. Скорее способ уравновесить энергию. Не дать разуму расколоться, когда всего слишком много и слишком быстро.
— Хочешь сказать, я была на грани срыва? — я сглатываю. Пульс до сих пор сбивчив.
Он чуть склоняет голову, в его движении улавливается продуманность.
— Ты распадалась, — отвечает он. — Паническая реакция. Способ разума защитить себя от правды, к которой ещё не готова.
Потом тише и резче добавляет:
— И, Амара… у тебя нет роскоши позволить себе развалиться.
Из меня вырывается смех, рваный, ломкий:
— Роскоши? — руки дрожат, и я даже не пытаюсь это скрыть. — Думаешь, я хочу этого? Сидеть здесь, пока ты сыплешь загадками, как мудрец с манией бога? — горе вспыхивает горячо под рёбрами. — Я не просила об этом. Не просила ни о чём из этого! — голос ломается. — Я просто хочу домой.
Слеза скатывается по щеке. Я чувствую, как она падает. Ненавижу, что он, абсолютный незнакомец, видит это. Я сажусь, натягивая одеяло.
Но Вален не отводит взгляда. Не спешит утешать. Лишь кивает, один раз.
— Нет. Не просила, — потом встречает мой взгляд прямо, безжалостно: — Но они охотятся за тобой, Амара. И тебе нужно понять почему.
Челюсть напрягается. Пальцы сжимаются в кулаки под одеялом. Ярость возвращается, острая и чистая.
— Тогда скажи мне, — слова трещат, как молния. — Перестань ходить вокруг да около. Перестань танцевать вокруг этой темы и просто скажи.
Вален замирает на один вдох, потом на другой. Затем кивает.
— Что ж, — голос становится ниже, тяжёлый, как приговор. — Ты не та, кем тебя считали, — пауза. — Ты не просто из Клана Земли.
Он даёт словам осесть. Позволяет им ранить.
— Ты — нечто… более древнее. Более редкое.
— Ты даже не знаешь меня, — холод пробегает по позвоночнику.
— Нет, — спокойно признаёт он. — Но я знаю Пророчество.
— Какое пророчество? — мир наклоняется. Я замираю.
Он не делает паузы. Не моргает. Слова льются, словно заклинание — размеренные, выверенные:
— В древнейших записях сказано о времени, когда Теневые Силы выйдут из-под контроля. Когда тьма начнёт распространяться быстрее, чем свет сможет удержать её. О времени, когда защитные чары падут… и само царство начнёт рушиться, — его взгляд становится острее, прожигая меня. — И там говорится об одной, кто восстанет, чтобы встретить эту тьму. О той, кто сможет переломить исход.
— Нет, — качаю головой, дыхание застревает где-то в горле.
Это звучит как молитва. Или как мольба.
Но Вален не останавливается:
— В текстах её имя не названо, — продолжает он. — Не прямо. Духорождённую никогда не упоминают по имени. Возможно, намеренно. Возможно, чтобы защитить её, — его голос становится тише, торжественнее. — Но говорится, что она овладеет тем, что было утрачено. Что только она одна сможет противостоять тьме.
— Это ничего не значит, — выдавливаю я дрожащий и пустой смешок.
— Для тебя? Пока да, — голос Валена остаётся спокойным, но под ним что-то вибрирует, глухое, напряжённое, от чего кожа покрывается мурашками. — Но для Шэйдхарт это значит всё.
  
— Ты ошибаешься, — я сжимаю одеяло крепче, костяшки пальцев белеют.
— Лучше бы так, — Вален чуть подаётся вперёд, лицо его остаётся непроницаемым. — Но Шэйдхарт уверена, что пророчество истинно. И также уверена, что речь в нём о тебе.