На золотом крыльце 5 (СИ)

Эфир вокруг него забурлил, потемнел, подобно грозовой туче. Переход, ведущий от церкви в крипту вдруг стал очень тесным, дышать стало нечем, воздух как будто загустел и уплотнился, вся фигура старшего царевича как будто выросла еще больше, стала значительной и властной. В ответ на это Василий яростно оскалился и нарочито медленно заложил папиросу за ухо.
— Что ж, братик, не я это начал… — ог т его фигуры поползли алые с золотом потоки энергии, он был уверен в себе и полон сил, он опирался на могучую поддержку аристократических родов, и сейчас являлся средоточием их мощи, которая клокотала вокруг него, давая нескончаемый источник энергии.
  
— Нет, определенно — вам нельзя доверять престол, — покачал головой Федор. — Я сомневался до последнего, даже думал присягнуть тебе, Дмитрий, но… Вам придется смириться. Всем придется смириться.
И Федор ударил в полную мощь, не красуясь и не тратя силы на эффектность, предпочитая действовать эффективно и точно, как хирург — скальпелем. Или — как вивисектор. Гримасы боли исказили лица царевичей, Василий качнулся, но устоял. Дмитрий выпрямился в струнку, его верхняя губа криво дергалась, как у дикого зверя.
В этот же самый момент все, кто спал в своих постелях этой ночью — на три тысячи километров вокруг — забились в самых жутких ночных кошмарах. На пять тысяч километров окрест завыли собаки и зарыдали маленькие дети, на десять тысяч — люди ощутили смутное беспокойство, пили валерьянку, ходил туда-сюда внутри своих квартир, встревоженно говорили «так-так-так!», пытаясь вспомнить, что же такое важное они упустили, что могло случиться в их жизни неожиданного и страшного.
…В следующее мгновение в Самаре, в земском гарнизоне, рядовой Семецкий, стоявший на КПП под скрипучим желтым фонарем, выстрелил себе в рот из автомата, курившая в окне пятого этажа барная певица Хворостинка из Ингрии вдруг оттолкнулась ногами — и бросилась вниз, прямо сквозь стекло, а знаменитый сочинский парикмахер Абовян принялся резать клиенту ухо ножницами. На далеком Авалоне с кровати под роскошным балдахином вскочил прекрасный и ужасный эльфийский король, хватаясь за сердце и пытаясь унять его сумасшедший ритм. В толще Альпийских Гор за вторым ужином подавился пивом Глава Совета Кланов, и долго откашливался вытирая седую бороду. Арагонский монарх в Сарагосе вышел на балкон дворца Альхаферия и стал вглядываться в ночное небо, пытаясь там, среди звезд, разглядеть причины творящегося в мировом эфире безумия…
…А еще спустя секунду дверь крипты распахнулась, и на пороге появился Миха. Его зрачки были расширены, грудь ходила ходуном от быстрого дыхания, лицо покрылось крупными каплями пота, а из носу ручьемтекла кровь. В в одной руке держал ладонь Эльвиры, которая имела вид напуганный и растерянный, а в другой — Псалтырь.
Парень смотрел одновременно через эфир, сканируя происходящее, и в визуальном спектре, изучая лица царевичей. Он сжал зубы до скрипа, безумно сверкнул глазами и прошептал чудовищно громко, так, что его услышали дворяне и цивильные, богатые и бедные, люди и нелюди, наверное, по всему богохранимому отечеству — от Колывани до Эривани и от Владивостока до Белостока:
— СИДЕТЬ!!!
* * *
Меня била крупная дрожь, когда я смотрел на оказавшихся на полу отца и дядей. Они тоже были не в лучшей форме: я насильственно оборвал что-то очень-очень страшное, и, ясно чуял, что в их головах на данный момент нет ни-че-го. Пусто! Ни единой мысли, совершеннейший дзен, нирвана…
— Миха, у тебя что — вторая инициация? — проговорила Элька, и принялась рукавом вытирать мне лицо от пота и крови. — А меня котик спас!
Я сразу не понял, о каком котике она говорит, и причем тут инициация, а потом как понял! И самое страшное, что это ровным счетом ничего не меняло — мы сделали свою работу почти до конца, мы старались как могли — и ничего не кончилось! Эти трое — они, похоже, все сломали.
Дед не очнулся. Мы с Элей переглядывались в растерянности, и чувствовали себя двумя идиотами. И что теперь делать?
— Вася-а-а… — раздался голос Дмитрия с пола. — Ты понял что случилось?
— Малой нас уделал, — проговорил средний брат.
— У него инициация, это не считается, — неуверенно сказал отец, поднимаясь с корточек. — И вообще — он же не сын, а внук…
— Кажется, считается, — прохрипел Дмитрий. — Помогите встать, а?
Я совершенно ошалелыми глазами посмотрел на Элю:
— А что случилось-то? Что я такого сделал-то? Я просто хотел, чтобы они закончили — плохо же всем было, очень плохо! Это же совсем по-скотски — из-за какой-то херни столько людей мучать! Что я не так сделал?
Девушка только крепче обняла меня. Странная сцена затягивалась, становясь все более странной. Ее прервал хриплый голос, который раздался за моей спиной, из крипты:
— Все так, внучок, все так ты сделал… Что, похоронить меня решили, а, сынки? — и раздался смех, страшнее которого на свете не было.
Мы обернулись: в гробу сидел Государь. Бледный, страшный, с гривой рыжих с проседью волос, рассыпавшихся по плечам, в руке он держал свечку, а другой — нетерпеливо срывал со лба похоронный венчик. Отсмеявшись, он помолчал немного, а потом сказал, оглядывая сыновей ехидным взглядом:
— Правду говорят: любить надо внуков, они отомстят за нас нашим детям! — а потом поманил меня своим крепким, узловатым пальцем. — Мишенька, внучок, иди сюда, дай мне на тебя опереться… И девочка твоя пусть подойдет, хорошая такая девочка… А вы чего смотрите? По домам идите, кончилось всё!
* * *
через пару часов будет эпилог
 Эпилог 
правки в течении пары дней, скачивание сразу после них
Я сидел на ступенях того самого Золотого крыльца, и смотрел, как тают сосульки. Весна потихоньку начинала предъявлять свои права, лучики солнца играли в капельках талой воды, синички орали как умалишенные, воздух пах по-особенному. Конечно, до настоящего тепла было далеко, все эти капризы погоды означали не весну а так — оттепель, но на душе все равно становилось как-то празднично.
Сидеть на каменных ступенях — глупая затея, даже в опричной тактической форме. Задница мерзнет! Красиво, в картинной позе мыслителя размышлять о своей дальнейшей судьбе и о будущем богохранимого отечества лучше у горячей батареи, однозначно.
Однако, мне просто необходимо было проветрится, немного прийти в себя после офигительной нахлобучки, которую устроил всем и каждому восставший от смертного сна Государь! Ну да, лично мне прилетело меньше всех, мы с Элькой очевидно пользовались максимальным расположением царственного деда, но в остальном… Великий старик разошелся не на шутку, полетели головы и поехали набитые людьми и нелюдями эшелоны на Север и Восток… Мне оставалось только гадать — выбрал ли я на самом деле меньшее зло?
С такими тяжкими мыслями я и вышел из Палат, и сел на крыльце.
Вдруг опричник из Таврического полка, который дежурил тут почему-то один, как-то странно дернулся всем корпусом в мою сторону, а потом проговорил из-под шлема:
— Эх! Была не была… Ваше высочество, разрешите обратиться? — голос его показался мне смутно знакомым, но таким далеким, будто я слышал его в какой-то другой, давно чужой для меня жизни.
  
— Обращайтесь? — я был заинтригован.
Опричник вдруг взял — да и снял с себя шлем, а потом сделал пару шагов — и сел рядом со мной!
— Вы ведь тот парень с крыши, да? — сказал он. — Интернат для отбросов, энциклопедия на букву «Г»… Вы полетели вниз, а потом все случилось…
Я вгляделся в это простоватое крестьянское лицо, потом — глянул через эфир на его ауру боевого мага — пустоцвета, потом — посмотрел в его глаза… Кулага⁈
Рядом со мной действительно сидел один из той чертовой троицы, которая до белого каления доводила меня в заведении господина Адодурова! Это Кулага инициировался первым, это он чуть не убил меня!