Дорога к фронту (СИ)

— Ладно. Нашелся заступник! Мне нужны победы наших летчиков, понял⁈
— Так точно!
— Вот и работай! Людей я тебе выделил. Приведи аэродром в порядок! К утру доложишь сколько машин в строю!
Хлопнула дверка машины, а вскоре гул мотора начал удаляться.
Я с трудом встал, отряхнул прилипшие к форме пожухлые травинки. Свинцовое безразличие медленно отпустило. Смысл только что услышанного достучался до сознания, вызвав недоумение и злость.
  
Из сумерек в круг неровного света от продолжавшей гореть лужи топлива, шагнул незнакомый капитан. Высокий сухощавый, я бы даже сказал: тощий.
— Докладывай! — обронил он.
— Младший лейтенант Скворцов! Вдвоем с младшим лейтенантом Захаровым вылетели на патрулирование линии фронта. Заметили бомбардировщики и перехватили. Потерял ведомого из вида при атаке, — ответил я.
Больше мне добавить нечего.
— Где капитан Нестеров?
— Погиб при штурмовке немецкого аэродрома.
— Кто приказал вылететь на патрулирование?
— Никто. Сами решили. Днем перехватили девятку «Юнкерсов». Сбили двух «лаптежников»[3] и одного «мессера» прикрытия. Пехота подтвердит.
— Да уже наслышан, — он вдруг запросто протянул мне руку. — Капитан Земцов. Николай Иванович. Твой новый командир.
— Товарищ капитан, что с Захаровым⁈ — не выдержал я, пожав его ладонь.
— Жив твой Захаров. Пошел на вынужденную в поле, сел «на брюхо». Движок у него отказал. Видимо слишком резко дал газ — наверняка до форсажа.
— А как же регулятор постоянных оборотов? — машинально удивился я. — Он же автоматически регулирует шаг винта и предохраняет двигатель от перераскрутки![4]
— Может что заклинило, — пожал печами Земцов. — Подробностей не знаю. Техники разберутся. Сейчас батальон аэродромного обслуживания подтянется. Бойцов я в него набрал из окруженцев. Неопытные, но других нет. Еще нам две полуторки выделили. Вот одну из них за «МиГом» Захарова и отправим. Главное самолет поднять и поставить на шасси. Затем за хвост его, на жесткую сцепку и буксиром сюда, — он жестом подозвал старшину Потапова что-то ему сказал и снова обернулся ко мне: — Пойдем в штаб, обстоятельно все доложишь.
Уже стемнело. На западе то и дело вспыхивают зарницы. Оттуда доносится рокот. Изредка взлетают осветительные ракеты.
В штабной палатке мне довелось представиться пожилому старшему лейтенанту.
— Иверзев. Прохор Иваныч. Начальник штаба, — выслушав меня, в свою очередь отрекомендовался он.
Начштаба чем-то напомнил мне учителя начальных классов в школе. Хотя, кто его знает. Может ошибаюсь. Усталый вид, возраст и интеллигентная внешность еще ни о чем не говорят, но откровенно «стремные» вопросы мне не хочется оставлять на завтра. Лучше решить все сразу.
Я полез в нагрудный карман, достал и протянул ему удостоверение.
— Новое нужно.
— Дай взгляну, — он развернул, посмотрел, хмыкнул, затем поморщился, заметив покоробленную фотографию: — Скворцов, ну разве можно так с документами обращаться?
— А я виноват? Чуть сам не сгорел!
— Да ладно тебе, Прохор Иванович, — неожиданно вступился за меня Земцов. — Окруженцев вообще под честное благородное в штат зачислять придется, со слов, так сказать! У штабного писаря я видел «ФЭД»[5]. Реактивы для проявки на аэродроме наверняка найдутся, хотя бы от фотопулеметов[6]. — он склонился к начальнику штаба и что-то тихо добавил.
Иверзев спорить не стал, но буркнул:
— Документы беречь надо.
Я счел за благо промолчать. Снова неожиданно накрыла усталость. На миг даже все поплыло перед глазами.
— Садись и рассказывай, — командир подвел меня к дощатому столу, застеленному картой. — Вводи в курс. Где немецкий аэродром? При каких обстоятельствах погиб капитан Нестеров? Где вы перехватили «Юнкерсы»?
Я постарался ответить по существу. Очень хочется закончить дела и, остаться одному. В голове тесно от множества мыслей.
— Значит, того «мессера», который сжег Нестерова, ты подбил? — Земцов постоянно задает уточняющие вопросы. — Где именно? Покажи на карте.
Я обвел карандашом один из квадратов.
— Далековато за линией фронта. Пока не получу подтверждения, засчитан не будет, — неожиданно произнес командир. — Если получится, проверим место падения с воздуха.
Мне вдруг стало очень обидно. Едва не огрызнулся по инерции, но вовремя спохватился. Вспомнил, что во время войны многим летчикам не засчитывали сбитых. Главное — я живой. Ильюху прикрыл и за Нестерова отомстил.
Тем временем у одной из стен незнакомый сержант натянул кусок белой ткани.
— Иди, сфотографируйся на новое удостоверение и спать, — приказал Земцов. — Сухпаек получи. Полевую кухню я выбил, но она еще не прибыла.
— Да я есть не хочу.
— А надо, — не терпящим возражений тоном отрезал командир.
* * *
Через несколько минут я вышел на улицу.
Ночь расплескалась звездная. Полная луна взошла невысоко, выглядит на удивление крупной.
Тепло, но меня знобит. Линия фронта затихла. Изредка взлетит осветительная ракета, резанет отдаленная пулеметная очередь и снова наступает тишина, лишь в кустах щебечет птаха.
Палатки для личного состава притаились на краю летного поля. В лунном свете чернеют свежие воронки, — остались после утреннего налета «сто десятых».
Кажется с того момента, как меня контузило близким разрывом, прошла целая жизнь. Неужели это происходило каких-то десять часов назад⁈
Хорошо, что сейчас рядом никого нет.
Мне многое надо обдумать. Хотя о чем теперь размышлять? Я принял решение, и оно уже навсегда. По крайней мере в ту ночь мне так казалось.
Я присел на скамью, сколоченную из неструганых досок.
Несмотря на близость линии фронта, тишина временами действительно стоит оглушающая. Лениво помигивают звезды. Смотрю в небо и не вижу ни одной движущейся точки. На орбитах пусто. До запуска первого спутника Земли еще шестнадцать лет.
Мне вдруг снова стало не по себе. Вытащил тот самый кругляш с чипами, завернутый в листок с моим адресом. Хотел, но не успел отдать его Ильюхе. Но ничего. Вернется — отдам. Лучше с этим не тянуть.
Внимательно осматриваю странное устройство. Искорка индикации в нем погасла, а надпись, появляющаяся при фокусировке зрения, изменилась:
«Потеряна темпоральная линия. Трансляция нейроматрицы невозможна. Прогноз на восстановление функций не определен».
Значит так тому и быть. Но задуматься о происходящем все же надо. Технология выходит за рамки моего понимания. Однако она развита и апробирована, — с фактом переноса матрицы сознания не поспоришь. Вот только мне непонятно, как это происходит? Должен ли был младший лейтенант Скворцов погибнуть при крушении «И-16»? Если да, то получается, что мое сознание, заместив его рассудок, сумело сделать чуть больше? Как минимум, выжить? Но это же вмешательство в историю! Как же теперь быть?
Вопросы без ответов. Их надо задавать тем, кто разработал технологию перемещения нейроматриц. Уж они-то точно должны понимать последствия. Значит риски просчитаны и ничего необратимого не произойдет? Или мое спонтанное решение остаться противоречит концепции краткосрочного пребывания в прошлом?
Не знаю. И ломать голову сейчас не хочу.
Я не представлял, что жизнь может быть такой, — полной, до отказа. Один фронтовой день вместил в себе столько событий, что сегодняшнее утро на самом деле кажется отстоящим на годы.
Надо идти спать. Вскоре наступит новый фронтовой день.
Вхожу в палатку. Здесь никого нет. Прямо на полу — тюфяки, набитые соломой.
Я прилег и сразу же вырубился, без снов.
[1] Ржев-1 и Ржев-2, откуда уходили эшелоны на Москву, подвергались массированным бомбардировкам со стороны люфтваффе.
  
[2] Флаттер (от англ. flutter — вибрация, дрожание) — разрушение самолета по достижению предельной для его конструкции скорости.
[3] Сленговое название пикирующего бомбардировщика «Юнкерс-87». Возникло из-за формы обтекателей на неубирающихся шасси.