Незримый рой. Заметки и очерки об отечественной литературе

– и т. д.
Так что начинание Сопровского застопорилось раз и навсегда. Но Цветкову в описываемую мной пору, к нашей с вами читательской выгоде, крупно не повезло. Его как раз отчислили (не без участия госбезопасности) с факультета журналистики МГУ. Работу, не имея московской прописки, он нашел только в Казахстане. Смешить его там и отвлекать было, судя по всему, некому. Так что на безлюдье и от нечего делать Цветков в один присест, как он это умеет, написал целую книжку детских стихов про всяческую живность. Они читались в застолье, как и все писавшееся нами тогда. О тридцатилетних попытках доброхотов расширить круг читателей “Бестиария”, о злоключениях рукописи автор сам написал во вступлении к книжке, добавить мне нечего. Скажу совсем коротко собственно о стихотворениях, вошедших в “Бестиарий”.
Эта книжка рассчитана на смышленых и смешливых детей – а их, по моим наблюдениям, большинство. Откуда берутся в таком случае сонмы взрослых серьезных глупцов, если это противоречит материалистическим законам, я не знаю. Цветков пишет без мещанской скидки на малолетство. Вот, например, про тигра:
 
 
Нет особого вопроса
 
В наблюдении простом:
 
Тигр берет начало с носа,
 
А кончается хвостом.
 
 
 
В этом узком промежутке
 
В продолженье ряда лет
 
Он живет, большой и жуткий,
 
Весь в пижаму разодет.
 
 
 
И когда, взметнувшись ярко,
 
С ревом зубы обнажит,
 
Сам директор зоопарка
 
Без сознания лежит.
 
 
Вообще‐то всякая хорошая литература так и пишется: когда к читателю относятся как к ровне, а не опускаются до воображаемого уровня его понимания. Заинтересованность передастся публике сама собой, если автор заинтересован в своем предмете. А Алексей Цветков, как я сказал, в своем предмете заинтересован. Сквозь эти детские стихи просвечивает и взрослая цветковская лирика. Юмор, сантимент, игра слов, абсурд, натурфилософские нотки обэриутского толка встречаются в “Бестиарии” примерно в тех же пропорциях, что и всюду у Цветкова. Единственная возрастная уступка, на которую пошел поэт, – ограничение своего обширного словаря и спрямление синтаксиса.
Книга проиллюстрирована тринадцатилетней Дусей Слепухиной. Картинки, на мой вкус, талантливые.
В жизни торжество справедливости – большая редкость. Но все‐таки просветы случаются. Примером и доказательством тому – выход этой книжки. Я рад за ее автора, надеюсь, что и читателям – большим и маленьким – “Бестиарий” будет в радость. Словом, мои поздравления!
2005
  
Советский гамлет
 
Когда мы в середине 80‐х познакомились с Денисом Новиковым, он был совсем юнцом – долговязым, веселым, любезным и приветливым, смахивающим обликом и повадкой на симпатягу белогвардейца из какого‐нибудь советского фильма с претензией. К концу знакомства это был изможденный – кожа да кости, по‐стариковски мнительный человек, с недужным задором рвущий одну за другой человеческие связи; казалось, он руководствуется логикой “чем хуже, тем лучше”. Теперь он легко вписывался в вереницу проклятых поэтов – и умер в бедности, на чужбине, в хрестоматийные тридцать семь лет.
Жизнь его на первых порах складывалась на редкость удачливо – Новиков и сам писал об этом: “Знаешь, пока все носились со мною…” Я впервые услыхал его имя от приятельницы: летом, году в 1980–1981‐м, она работала пионервожатой, и лирик-подросток из старшего отряда произвел на нее сильное впечатление. Старшеклассником, насколько я знаю, он попал в круг взрослых поэтов, сотрудничавших с журналом “Юность”, был замечен самим Евгением Евтушенко, изредка публиковался. Потом подружился с Тимуром Кибировым, который ввел его в круг поэтов неофициальных. Если память меня не подводит, в первой половине 90‐х Новиков по личным обстоятельствам на год уехал в Англию, где достаточно коротко сошелся с Иосифом Бродским. На посторонний взгляд – очень успешная биография…
 
Но за время его отсутствия – по странному и роковому для Новикова совпадению – и он сам в дальних краях, и его родина получили тяжелейшие душевные травмы, как говорится несовместимые с жизнью, во всяком случае с прежней. Обе трагедии – большая, геополитическая, и “маленькая”, личная, – как‐то слились воедино в восприятии Дениса Новикова. Таким “замещением”, вероятно, и объясняется его непримиримая вражда со всеми отечественными происшествиями и новшествами рубежа веков. “Ненавижу”, – говорит он без обиняков. Иногда, по‐моему, справедливо, иногда – нет. Словом, “век вывихнул сустав”.
Ему, как это свойственно многим, хотелось вернуть собственный и интимный “утерянный рай”, но по лирической безапелляционности он заодно наделял райскими чертами и советское былое. С позиций добросовестности и здравого смысла подобная взаимосвязь, разумеется, не выдерживает критики. Но элегическому взгляду на вещи нет дела до таких “мелочей”; он всегда предпочтет прошлое настоящему, а в смутные времена и подавно.
 
 
Ты помнишь квартиру, по‐нашему – флэт,
 
где женщиной стала герла?
 
Так вот, моя радость, теперь ее нет,
 
она умерла, умерла.
 
 
 
Она отошла к утюгам-челнокам,
 
как, в силу известных причин,
 
фамильные метры отходят к рукам
 
ворвавшихся в крепость мужчин.
 
 
 
Ты помнишь квартиру: прожектор луны,
 
и мы, как в Босфоре, плывем,
 
и мы уплываем из нашей страны
 
навек, по‐собачьи, вдвоем?
 
 
 
Еще мы увидим всех турок земли…
 
Ты помнишь ли ту простоту,
 
с какой потеряли и вновь навели
 
к приезду родных чистоту?
 
 
 
Когда‐то мы были хозяева тут,
 
но все нам казалось не то:
 
и май не любили за то, что он труд,
 
и мир уж не помню за что.
 
 
А поскольку личную трагедию, даже если это трагедия естественного старения, сейчас миллионы соотечественников списывают на историю, Денис Новиков спиной чувствовал народную поддержку, что и позволило ему отважиться на написание такого шедевра, как стихотворение под названием “Россия” – ни больше ни меньше. И не зря ему предпослан эпиграф из Александра Блока: тот по‐родственному звал родину “женой”, Новиков – “мамой”:
 
 
Ты белые руки сложила крестом,
 
лицо до бровей под зеленым хрустом,
 
ни плата тебе, ни косынки —
 
бейсбольная кепка в посылке.
 
Износится кепка – пришлют паранджу,
 
за так, по‐соседски. И что я скажу,
 
как сын, устыдившийся срама:
 
“Ну вот и приехали, мама”.
 
 
 
Мы ехали шагом, мы мчались в боях,
 
мы ровно полмира держали в зубах,
 
мы, выше чернил и бумаги,
 
писали свое на Рейхстаге.
 
Свое – это грех, нищета, кабала.
 
Но чем ты была и зачем ты была,
 
яснее, часть мира шестая,
 
вот эти скрижали листая.