Утомленное солнце. Триумф Брестской крепости

24 июня 1941 года. 22 часа 00 минут.
Гродненская область. Местечко Ошмяны
Впрочем, это все же на самом деле очень маленький городок, однако даже в этих краях весьма большая редкость, обладавший во времена оны магдебургским правом и широко известный по тевтонским хроникам как Aschemynne. Потому как согласно этим же хроникам в 1402 году именно здесь православные добрые литвины от всей души вломили звиздюлей этим самым тевтонским крестоносцам.
  
Недаром на гербе Ошмян — белорусский буй-тур и золотой щит…
Площадь перед костелом Михаила Архангела, предводителя сил небесных в битве с Сатаной. На площади — эти самые сатанаилы во плоти и есть…
— Эй, рюсски швайн, вылезай! А то подожжем!
Красноармеец товарищ Мулдаходжаев в очередной раз проигнорировал это предупреждение. Во-первых, он русским ну никак не был. Во-вторых, сдаваться врагу не позволял Мулдаходжаеву тщательно изученный им «Устав караульной и гарнизонной службы РККА». Не было там такой позорной статьи…
Красноармейца Мулдаходжаева товарищ старшина Зайцев оставил охранять поломавшийся танк.
А чего было бы не поломаться двухбашенному пулеметному Т-26 выпуска аж 1933 года! Чудо, что он вообще из техпарка сам собою выехал и до Ошмян добрался.
И еще старшина сказал, чтобы он, Мулдаходжаев, не беспокоился — он обязательно за ним вернется и отбуксирует аварийную машину в СПАМ. Мулдаходжаев и не беспокоился, потому как своему товарищу старшине он крепко верил.
И когда в шесть часов утра на площадь ворвались фашисты, Мулдаходжаев залез в танк, закрыл изнутри люк и стал стрелять по ним из пулемета. А когда у него кончились патроны — просто сидел, не реагируя ни на какие угрозы или посулы. И пел песни. Про себя, потому что петь вслух он очень стеснялся. Голоса у него не было…
Но теперь — дело пахло керосином… Причем в самом натуральном смысле этого слова…
Побрякивая жестяными ведрами, немцы аккуратно, по-европейски обливали танк продуктом, извлеченным из краснокирпичной будки с надписью «КеросинЪ».
Товарищ Мулдаходжаев только головой качал на такую бесхозяйственность — если они хотят его сжечь, то можно было бы просто соломы натаскать и дровец принести… Ну и глупые же люди эти немцы.
Немецкий унтер с лунной бляхой на широкой груди с удовольствием оглядел огромную керосиновую лужу, в которой стоял русский танк (так и не удалось его вскрыть, а надо уже дальше ехать, нах Минск), вынул из бумажной пачки сигаретку, картинно-ловко забросил ее в рот, сжав белыми, как сахар, зубами, демонстративно полез в карман за зажигалкой…
…Группа полковника И. П. Веркова (два сабельных эскадрона, четыре танка БТ-7М и шесть бронемашин БА-10Б из 8-го имени Краснопресненского райсовета рабоче-крестьянских и красноармейских депутатов полка — про стратегическую конницу не забыли?) внезапно, как снег, упала на тупые, наглые и самодовольные немецкие головы…
Ударив в тыл транспортной колонне, взвод танкистов лейтенанта М. И. Веденеева вихрем ворвался в местечко. А там немецкие танки, в количестве пяти штук на площади стоят. А немецкие танкисты в кружок собрались, намереваются редким зрелищем аутодафе развлечься.
Красные конники внесли приятное разнообразие в это мероприятие…
Вот тут был и барабанный топот лихого галопа, и отчаянно-гневный, алый в последних лучах заходящего солнца высверк златоустовских клинков, и залихватский казачий разбойный свист, и славное конармейское:
— Даешь Ошмяны!!!
Так никто из немцев до своих панцеркампфвагенов и не добрался!
Забавно, что в зубах откатившейся под танк, в керосиновую лужу, головы унтера так и застряла сигаретка…
Красноармеец же Мулдаходжаев свое освобождение воспринял совершенно спокойно — он ведь твердо знал, что за ним придут. Не бросят погибать одного…
Только обманул Мулдаходжаева товарищ старшина Зайцев. Сам он за ним так и не пришел. Потому что товарищ старшина сгорел вместе со своим экипажем уже на другой окраине Ошмян, проскочив местечко насквозь…
Шибко горевал об этом отважный нерусский солдат… или все же русский?! [163]
24 июня 1941 года. 22 часа 59 минут.
Дорога Каменец — Пружаны
Солнце окончательно село, и сумерки, выползавшие из болотистой, лесной глуши, быстро сгущались среди нависающими над дорогой лапами елей. Впрочем, их эффектно подсвечивали горящие чуть поодаль «штуги» — самоходные штурмовые орудия, в штатном количестве всей батареи.
Русская народная пословица гласит: «Сделал дело, вымой тело!», то есть нет, «ковыляй потихонечку, а меня ты забудь…», то есть… Ну вы поняли…
После расстрела батареи, угодившей под пушку «Клима Ворошилова — Беспощадного Красного Пролетария» (говно вопрос — сначала грохнули заднюю, чтобы немцы не убежали, потом переднюю — чтобы не наглели, а потом Иван Иваныч продемонстрировал свою исключительную меткость, как на родном артполигоне…), надо было делать ноги. А вот с ногами…
— Ну что там с трансмиссией, товарищ Солдатенко? — с надеждой спросил мехвода Эспадо.
— Порядок, товарищ командир! — уверенно отвечал ему чумазый Солдатенко. — Полный и окончательный. Трансмиссии каюк! Видите — сталь на зубьях выкрошилась…
Да, дело обстояло именно так. Не очень-то сейчас на славном Кировском умели проводить глубокую термообработку ответственных деталей. Сталь правильно отпускать — это тебе не Зимний дворец штурмом брать… Тут напор и натиск мало значат. Тут культура производства куда как важнее…
Да где же ей набраться, культуре? Где те старые, довоенные (то есть до 14-го года) пролетарии? Которые на Путиловский Завод ходили в белых рубашках с галстуками, тонкое дело свое понимали годами, начиная вихрастым подростком, с метлы уборщика стружки. Кто-то из них погиб в Моонзунде за Веру, Царя и Отечество, кто — под Самарой за Третий Интернационал, кого настигла пуля кулацкого обреза, пущенная в спину двадцатипятитысячнику…
А пришедшая на смену отцам комсомольская молодежь производство пока еще только ОСВАИВАЛА! И поэтому у танкистов дело было…
— Хуево! — задумчиво сказал Вася Костоглодов.
И экипаж с немым изумлением воззрился на него….
— Вася… Ты… что же — ГОВОРИШЬ? — потрясенно пролепетал Додик.
— Да! — скромно отвечал Костоглодов.
— А что же ты, мать, мать, мать, молчал все это время?!! Отчего не говорил?! — взвился Солдатенко.
— Не хотел. Нужды не было, — солидно ответствовал Вася…
24 июня 1941 года. 22 часа 40 минут.
Куликово поле
— Ну-ка, ну-ка, боец, расскажи поподробней…
— Да что тут, моя мало-мало говорить, товарищ генерал… — застеснялся узкоглазый, маленького роста боец в выгоревшей, застиранной гимнастерке второго срока, с черными петлицами. — Моя в 15-м полку связи мал-мало служу, в телеграфной роте. Призывался я еще когда, то моя в райцентре Анадыре товарищу военкому шибко-шибко говорил: в погранвойска хочу, однако! Разнарядки в погранвойска нет, говорит… пришлось мне научиться столбы ставить… Фашисты когда на нас напали — мы все столбы ставили, ставили — шибко много ставили… потом их все выкапывали, потом в Минск, в расположение части пошли мало-мало. Пока шли — моя себе винтовка нашел. Лежит на земле, однако! Шибко не порядок… Себе ее взял, потому как народное имущество!
Боец слегка стукнул по земле прикладом своей трехлинейки.
— Глупый люди! Тебе не нужно — зачем тогда винтовка земля бросай? Винтовка три песца стоит. Шибко кто-то дурак, совсем как лоча! [164] Не нужно тебе — тогда винтовка в колхоз отдавай. Моя однако так думай! — гордо доложил плоды своих раздумий боец. — Потом нас товарища Ворошилов мало-мало встречай, слова разные говори, ши-и-и-бко ругайся, я почти все понимай… — вздохнул боец. — Зачем его зря так меня ругайся? Чукча, однако, умный люди! Просто твоя, Ворошилов, прямо скажи: чукча, давай в Минск зря не ходи, давай, однако, тут помирай. Етти! Какой мне радость туда-сюда напрасно броди, только зря ноги мучай? Однако, значит тут, так тут. Моя все равно. Рано или поздно моя все одно помирай, отчего же не сегодня? — боец шмыгнул носом. — Потом пушки стреляй, шибко-шибко. Моя даже испугайся, что моя оглох.