Утомленное солнце. Триумф Брестской крепости
И второй — чуть лысоватый, чуть полноватый, в полувоенной форме, которую любили одевать ответственные работники Страны Советов, в чудаковатом пенсне… похож не то на главбуха, не то на главного инженера небольшого заводика…
Нет, скорее все же на бухгалтера, и не простого, а ревизора из КРУ. Или даже на следователя из ОБХСС. Потому что у его собеседника, великолепного с виду генерала, дрожат губы, как у проворовавшегося товароведа…
Павлов дрожащим голосом ноет:
— Товарищ Берия, поверьте…
— Охотно вам верю, товарищ Павлов… И вам верю, и товарищу Болтину верю… Не забыли еще Болтина? Как вы ему выговаривали в Испании, когда он отобрал у вашей переводчицы книгу Троцкого «Моя жизнь» и сжег… Понятно, сами вы ее читать не могли, чай, она на немецком была издана… но ведь сожалели же, правда? Как это вы Болтину сказали: «Неправильно сделал, пусть бы люди читали…»
— На меня может написать каждая сволочь, а я должен на все это отвечать и давать показания? — обиженно поджав толстые губы, отвечает Павлов.
— Упаси Боже, далеко не каждая! — махнул на него рукой Берия. — Разве Берзин — бывший начальник Разведупра — это «каждая»? Нет, Берзин — это сволочь очень редкая… Как это Берзин о вас говорил, сейчас посмотрим… а, вот: «При приезде Павлова в Испанию меня с ним познакомил Мерецков, представив как нашего боевого командира и „белоруса“, верного товарища, прошедшего школу Иеронима Петровича… Впоследствии через Мерецкова я дал Павлову указание проводить вредительскую работу, как в области подготовки экипажей, выпуская их необученными на фронт, так и в боевом использовании танковых частей, направляя танки на позиции противотанковой артиллерии, что он и выполнял…»
— Ну, вы же сами понимаете, КАК даются такие показания…
— Намекаете, что покойника при жизни долго и тщательно били? Не знаю, не знаю… теперь уж у него не спросишь… у мертвого-то. А вот товарищ полковник Поль Арман, к счастью, жив-живехонек. Знаете такого?
— Конечно, знаю…
— У вас с ним никогда не было конфликтов, ссор?
— У МЕНЯ? С каким-то полкашом? Пфе…
— Ну и ладушки. Вот и хорошо. Что это там товарищ полковник нам пишет? Ага. «Павлов, находясь в БВО с 30-х годов, был в близких отношениях с Уборевичем, имел с последним непосредственную связь, отчитывался в своих действиях перед ним. В Испании Павлов вместе с Берзиным проводил предательскую линию, направленную на поражение войск Испанской Республики. Павлов поощрял трусов, троцкистов, которых незаслуженно представлял к наградам, издевательски относился к бойцам-интернационалистам, разжигая среди них национальную вражду. Был тесно связан со Смушкевичем и Мерецковым». Кстати, оба-два этих товарища сейчас дают признательные показания… А товарищ Арман нами уже освобожден, и его дело производством прекращено…
— Это клевета! Дайте мне этого подлеца! Я ему всю морду…
— Дадим, конечно дадим… Проведем вам очную ставку, отчего же нет. Ну, это все дела старые… а вот объясните мне, товарищ Павлов, как получилось, что директивы Генерального штаба РККА от 18 июня сего года не были вами выполнены?
— Ну, по некоторым вопросам я ничего не могу сделать, и вообще я маленький человек…
— Ой, вот только не надо… Вы Генерал Армии, командующий Особого военного округа, депутат…
— Бросьте мои чины пересчитывать, на самом деле я маленький человек, на меня могут прикрикнуть, мне могут приказать и я должен выполнять…
— Ну, разрешите вас спросить, а вот как же так получилось, что, например, до 4-й армии указанные мною выше директивы так и не дошли?
— Коробков врет, нагло врет! Дошли! Они до него дошли… наверное…
— А вот Коробков утверждает, что никаких приказов о рассредоточении авиации и выводе 14-го мехкорпуса из мест дислокации в леса вы ему не передавали…
— Это гнусная ложь и провокация! Передавал! Я передавал, то есть… хотел передать, и…
— А вот ваш начальник штаба Климовских утверждает, что вы упорно ставите несуществующим уже ударным группам, в частности, группе Болдина, одно боевое распоряжение за другим, совершенно не интересуясь, доходят ли они до исполнителя, не думая о том, реальны ли они в сложившийся на Запфронте обстановке… Скажите… Для кого вообще отдаются эти распоряжения? Для грызущей критики архивных мышей? Или для военного прокурора, чтобы потом легче было отмазаться?
— Климовских нагло лжет…
— Ваша позиция мне полностью понятна… — со вздохом резюмирует Берия и начинает аккуратно складывать в папочки листы протоколов, которые он перед этим цитировал.
— Я не виноват… я делал все, что мог… Мне приказали! Я не виноват! — У побледневшего Павлова задергалась щека.
— Не волнуйтесь так, товарищ… мы разберемся. [122]
24 июня 1941 года. 10 часов 10 минут.
Минск. Здание ЦК КПБ(б). Приемная Пономаренко
Секретарь, осторожно позвякивая, высыпал из совка в корзину для бумаг тщательно заметенные осколки оконного стекла. Генерал Руссиянов, наблюдая эту благостную картину, только неслышно выматерился… И отвернулся к разбитому окну.
Шел третий день войны, а Руссиянов, по своей второй должности — комендант Минского гарнизона, до сих пор не мог связаться с командующим Запфронтом генералом армии Павловым и получить от него соответствующие обстановке указания.
Руссиянов безуспешно искал его в штабе ЗОВО, который располагался в Минске, в Студенческом городке. С трудом добрался до здания штаба и увидел, что оно частично разрушено. Никого из начальствующего состава штаба на месте не оказалось.
Искал и на КП Фронта, в Обуз-Лесной. Безуспешно.
Где же генерал армии Павлов? Как с ним связаться?
Наконец, сжалившись над Руссияновым, знакомый секретарь из ЦК подсказал, что сейчас Павлов проводит закрытое совещание.
Наконец-то неуловимый комфронта все же подтвердит ему — нужно ли дивизии выдвигаться по предвоенному «Варианту № 1» на прикрытие Минска с Севера, как решил вскрывший мобпакет Руссиянов и давший уже на основании приложенной к пакету карты соответствующий приказ, или поступит какое-то новое распоряжение? Военный человек, не получающий четких и внятных приказов, обычно чувствует острую душевную боль…
Оставалось только ждать. И смотреть в разбитое окно на июньское небо…
Небо над Минском было черным. Черным от дыма пожарищ и от фашистских бомбардировщиков, висевших над столицей Белоруссии.
Июньское солнце не могло пробить эту смрадную тучу. К центру города почти невозможно было проехать — дымилась от жара одежда. Нечем было дышать. Воздух местами представлял густую смесь гари, сажи и известковой пыли от рушившихся зданий. Запах не то горевшей резины, не то кинопленки забивал легкие и вызывал тошноту.
Огонь бушевал на Советской улице. Полыхали кинотеатры «Пролетарий», «Родина», «Чырвона зорька», здания Госбанка и минского ГУМа.
С диким воем пикировали фашистские бомбардировщики и сыпали, сыпали бомбы на жилые кварталы мирного города. Мирного, потому что Минск еще не успел стать военным городом.
Дверь в приемную распахнулась, и из нее вышел красный, распаренный, как из бани, комфронта. За ним неприметный полноватый мужчина в пенсне. Поскольку спутник Павлова не носил военную форму то и внимания Руссиянова не привлек..
— Товарищ Генерал Армии, разрешите обратиться? — Руссиянов вскинул ладонь к фуражке.
— А, это ты… ну заходи, — досадливо сказал Павлов. — Что у тебя?
Зашедший в кабинет Руссиянов начал было докладывать по обстановке в городе… Однако, похоже, Павлов его не слушал. Он беспокойно ходил из угла в угол. Трудно было в такой ситуации докладывать — приходилось все время крутиться на месте, чтобы стоять лицом к командующему.
— Минск горит, товарищ командующий, — доложил ему Руссиянов и попросил разрешения от его имени вызвать пожарные команды городов Бобруйск и Борисов.
Генерал Павлов как-то неопределенно махнул рукой. И продолжал расхаживать, как маятник.