За Веру, Царя и Отечество! (СИ)

И теперь, пользуясь безграничным доверием султана и во многом даже обманывая своего правителя, визирь Кара Мустафа вызвал к себе крымского хана, который так и не успел добраться до Бахчисарая — теперь уже оккупированного русскими. Нет иных сил, что противостоять полякам, кроме только что крымских татар — воинов без Родины.
— Визирь, я не буду участвовать в том, что ты мне предлагаешь, — решительно отказывался подчиняться и визирю, и воле султана хан Хаджи II Герай. — Мне нужно думать о том, как освобождать свои земли.
  
— Ты действительно настолько глуп, что не понимаешь очевидного? — спрашивал визирь. — Неужели ты думаешь, что у тебя получится прорваться через уже русский Перекоп и освободить своё ханство? Без турецкой помощи тебе это будет сделать невозможно. Без пушек и пехоты это не сделать. А что можно было разграбить, русские уже вынесли. Так что спасать некого и нечего. Но можно мстить.
— Вы себе помочь не можете, не то что нам, бывшим верным вассалам, — явно не имея мочи сдерживаться, говорил назначенный хан.
Словно бы не османский султан ещё недавно устраивал чехарду из правителей Крымского ханства и своей волей назначал, кому править. Хаджи II Герай проявлял строптивость.
— Наши крепости ещё держатся. Лишь только Керчь пришлось русским отдать. Но Азов будет держаться до последнего. И когда я разберусь с имперцами и захвачу Вену, я дам тебе сорок тысяч своих войск и двести пушек, и ты выбьешь русских из Крыма. А через год мы с тобой организуем такой поход на Москву, как это было когда‑то при русском царе Иване, — обнадёживал визирь. — Заберешь и то, что украли русские неверные из Крыма, и еще больше разбогатеешь.
Хан не хотел ему верить. Он, уже долгое время проживавший в Стамбуле, прекрасно понимал ценность всех тех многих слов, которые могут прозвучать. И далеко не факт, что слова эти станут действиями.
Хаджи стал тяжело дышать, пытаясь прийти в себя и подумать. Выбора же, действительно, не было. Перекоп брать — только бессмысленно положить своих люде.
— Да, ты прав. С тридцатью тысячами воинов, что у меня есть, и ещё с десятью тысячами буджакской орды, без пехоты и пушек, я не смогу взять Крым, — хан тяжело вздохнул. — Хорошо, только ради того, чтобы ты дал мне силы отвоевать своё ханство, а потом захватить Москву, я буду стеречь польского короля и, когда он будет выходить, обрушусь на него.
— Это правильное решение. Своими действиями ты не дашь полякам неожиданно ударить по нам. И не думай, что тебе удастся разбить польское войско. Задача твоя будет — замедлить их движение, вызвать их на себя, обстреливать издали стрелами, уходить. Делать то, что вы умеете больше всего. А когда я буду знать за несколько недель о том, что подходят поляки, я сделаю так, чтобы эта встреча стала последней для польского короля и его войска, — сказал визирь и встал с подушек.
Хану, конечно, не нравился ни тон, с которым с ним разговаривали, ни то, что визирь, которого завтра уже могут снять и который станет никем, ведёт себя словно повелитель. Но Хаджи Герай решил больше не искушать судьбу и не проявлять строптивость. Иначе больше не видеть ему Бахчисарая.
Между тем, визирь вышел из своего шатра, ещё раз с возвышенности осмотрел то несметное войско, которое собрали турки для войны. Конца и края не видно. Все в палатках, повозках, в людях и лошадях. А когда понял, что все взоры обращены к нему и турецкие военачальники ждут только пафосного призыва…
— Власть султана‑падишаха дарована Аллахом. Аллах же говорит нам о том, что нет кроме него иного Бога, и Мухаммед — пророк. Так что мы выступаем в священный поход! С верой истинной и с силой, которую мир еще не видел, — Визирь извлёк из ножен богато украшенную саблю, воздел её над головой и резко направил в сторону, где, по его мнению, должна быть Вена.
Огромная армия — это сложный механизм, который будет тянуться к столице Священной Римской империи не меньше месяца. И вся эта армада стала шевелиться, превращаться в растревоженный улей.
И, может, только через неделю нынешний лагерь под Стамбулом окажется пустым, и последние отряды устремятся на великую войну. Но пути назад уже нет. Война начиналась.
  
Глава 12
 
Усадьба Стрельчина. Преображенское
26 июля 1683 года.
Детский плач выкинул меня из сна.
— Я подойду! — сказал я, словно сомнамбула, поднимаясь с кровати и направляясь к плачущему ребёнку.
Анна провела меня взглядом, полным тоски и горя. Но тоже встала, подошла со спины, обняла меня, облокотилась так, словно бы решила в таком положении ещё и вздремнуть. Знаю, как она ценит мое рвение быть с сыном, вот, и пеленки менять и убаюкивать его.
Мужчины в этом времени даже и представления не имею, каково оно. Так, от силы возьмут свое дитя, подкинут над головой. И дай Бог, чтобы поймали, на том и радость у всех, а у ребенка стресс. Так что я отличаюсь. И пусть бабы шепчут глупости разные.
Я поменял пелёнку, взял приёмного сына на руки и стал его убаюкивать.
— Баю-баюшки баю, не ложися на краю…
Да, именно так — приёмного сына. Ивана Егоровича Стрельчина. За последние две недели наша семья пережила такие потрясения, что лучше бы я нескончаемо всё это время вёл сражение и рубился врукопашную с врагом.
Скажу так: если бы такой кризис случился в семье из будущего, то она непременно бы распалась. Тут же понятия о разводах не существует. И для того, чтобы взять новую жену, необходимо, чтобы старая не соответствовала ряду критериев. Сойти с ума — и это не причина. Может только если неверность, и то доказанная, бездетность, и то, проверенная годами.
Анна порывалась уйти в монастырь, и я даже привлёк священников, чтобы те отговорили молодую красивую женщину, полную сил, становиться невестой Христа. Не хотели…
— Сие выбор ея — невестою Господа нашего стать, — басил батюшка нашей деревянной церкви.
— Страшно мне, отец святой, что тогда не получится храм добрый по тем лекалам и чертежам построить, что итальянец приготовил, — отвечал я.
Мы поняли друг друга.
Насилу получилось успокоить Анну. Ну и сам в ходе этого процесса — когда спасал жену — немного успокоился. Нужно же кому-то быть с рассудком. Когда только лишь эмоции бурлят — толку мало для любого дела.
Возможно, решение, что мы усыновим этого ребёнка, всё же повлияло на примирение. Всё-таки забота о малыше сближает. И я немало времени уделял теперь семье, понимая, что, если лишусь Анны, то потеряю во всём. Прежде всего, вкус этой жизни растеряю. Частичку себя. Нет… она — моя женщина! Уже понятно без всяких допущений.
— Поезжай сегодня в Преображенское… Я уже пришла в себя. И за сына не беспокойся. Я его приняла уже сердцем, — говорила Анна, укладываясь рядышком со мной и кладя голову мне на грудь. — Но мы же вернем и своего?
— Спаси Христос, любимая! — сказал я, поцеловал Аннушку в макушку. — Вернем и своего. И тогда два сына у нас будет. Уж с Божьей помощью на ноги поставим.
— Ты-то поставишь! Кабы не взлетели, — усмехнулась Анна. — Поезжай, все будет у нах добре.
Однако с самого утра мне в Преображенское не нужно. Ко мне прибудут гости, с которыми стоило бы пообщаться более откровенно. И это случится рано утром. Уже, как бы через часа два.
Больше уснуть не получилось. Так что, как только проорал первый петух, я спохватился, сделал комплекс упражнений в соседней комнате, для того и приспособленной, направился вниз. Здесь меня дожидался один из тех, с кем нужно было может и в первую очередь переговорить, когда у меня пропал сын.
  
Однако, свои догадки о том, кто еще может проводить тайно интересы иезуитов в России, доверить не могу. Нужно сперва использовать этого человека, который и без того мне уже должен, земля колхозу. Ну а придется, если выявиться его причастность будь к каким негативным явлениям по отношению ко мне или к России… Страшнее всего, что человек бывает внезапно смертен.