За Веру, Царя и Отечество! (СИ)

У нас есть эфир! Это удивительно, но факт. Я-то думал, что его синтезировал в Средние века, а после только в следующем веке вновь открыли, но, нет… [ эфир был повторно изобретен в 1680 году].
Не так легко усыплять человека через пропитанную эфиром тряпку. Во-первых, тут самому бы не надышаться. Во-вторых, не так быстро это происходит и нужно удерживать в плотном захвате человека некоторое время. По крайней мере, не как в фильмах. Нужно больше времени и чтобы жертва, что называется, дышала полной грудью.
  
Но Лавр это делал, много тренировался. А еще…
— Пульверизаторы-распылители готовы? — спросил я.
— Пуль… затра… Да, готовы, — сказал Лавр.
— Вы должны понимать, что там, — я указал в сторону дворца Сапег. — Мой сын. Он должен жить! И тогда вы никогда не будете нуждаться в деньгах и ваши дети станут моими крестниками и получат лучшее образования и воспитание.
Я сомневался, волновался. Потому и не шел. Там моя кровинка. С такими эмоциями нельзя идти на операцию. Может быть, я излишне нагнетал своих людей. Но не могу иначе.
Потом я молчал. Смотрел, как Прохор подтягивает лямки на распылителе-опрыскивателе — по сути, конструкции, которая мало отличалась от той, что используется садоводами и огородниками для опрыскивания своих угодий. Рычаг, баллон на спине с жидкостью. Там эфир.
— С Богом! — сказал я, провожая уходящих, уползающих, облаченных в маскхалаты бойцов.
Ждать… как же это тяжело!
* * *
Лавр полз по-пластунски. Старался быть бесшумным, держаться деревьев, высокой травы, которую поленились выкосить возле Дворца Сапег. Он был впереди, остальные бойцы расходились клином и внимательно следили за тем, что и как делает десятник.
Лавр волновался. Волнение командира передалось ему, и теперь руки и ноги немного тряслись — никак не получалось взять себя под полный контроль. Но десятник знал, что как только он выйдет на рубеж атаки, всё волнение должно схлынуть. По крайней мере, так было в Крыму, так всегда происходило во время учений.
Рука, также облачённая в маскировочный халат, чуть приподнялась. Все бойцы залегли, прекратили движение. Разукрашенное лицо десятника приподнялось из высокой травы. Почти достигли цели. Здесь дальше начиналась брусчатка, и до ворот, около которых не стояли, а сидели на небольших валунах два крылатых гусара, оставалось не более пятидесяти метров.
Это такая блажь у Сапег — держать даже на карауле крылатых гусар, как символ своего богатства. Ведь каждый такой крылатый гусар обходится в очень круглую сумму и содержанием и оплатой службы. Особенно если подобных элитных бойцов заставлять ещё и стоять на карауле.
Наверное, сложно представить себе таких солдат, которые будут исправно нести свою службу, когда никакого начальства рядом нет. Вот и эти два гусара сидели в полудрёме — один вычерчивал что-то небольшим прутиком на земле.
При этом даже те два гусара, которые должны обходить кругом всю ночь и утро крепость, явно манкировали своими обязанностями. Их не было видно. А ведь для них была особая группа, сейчас и не задействованная, прикрывавшая и страховавшая, если вдруг придется шуметь и брать дворе-крепость приступом. Ещё и дождик моросил. Ну как же здесь служить?
Однако Лавр не спешил. Тот караульный, который не дремал, обязательно встанет и пройдётся — может быть, до ветру по нужде, а может, и просто чтобы размять конечности. Тот, который, похоже, спит, так и останется неподвижным.
Наступал волчий час — предрассветное время, когда больше всего хочется спать. И вот, глядя на своего напарника, второй караульный тоже стал дремать. Ещё минут десять — и когда уже оба тела, сидя, опустив головы, посапывали, Лавр отдал приказ. Его рука поднялась из травы, показала четыре пальца и направление.
Тут же четыре бойца, пригнувшись, но быстро, направились к целям. Их услышали. Один из караульных всё-таки поднял глаза, успел даже их протереть — так как вид приближающегося куста явно был не тем, что мог когда-либо увидеть этот воин.
— Бам! — удар с ноги в голову вылупившего глаза отбрасывает его в сторону.
Тут же на спящего и на того, которого только что отправил в нокаут один из бойцов, накидываются другие диверсанты и прикладывают к их лицам тряпки с эфиром. Гусары начинают дёргаться, но уже подоспели остальные бойцы, держат их за руки, ноги, крепко и без шансов прижимая к земле.
И вот уже охранники обмякли. Лавр жестом показывает двум бойцам — срочно переодеться, облачиться в гусарские доспехи. Иначе могут и не открыть ворота.
— Тук-тук-тук — раздаётся в ночной тишине стук кулака о ворота.
За ними обязан находиться ещё один караульный, который и должен открывать калитку.
— Кшиштоф! Пся крэв Чего тебе надо? — спрашивает караульный за воротами, но при этом отворяет калитку.
Просовывается голова ещё одного бойца, но который поспешил снять с себя всё тяжёлое железо. Его тут же хватают за руку, выдёргивают, пеленают и также прикладывают тряпку с эфиром.
Путь открыт. По сути, если бы в доме был кто-нибудь из Сапег, то обязательно было бы организовано дежурство у дверей господина. Однако этого не было. Не должно быть.
Прохор устремляется к сторожевой, где мирно посапывают остальные бойцы. Они уже наигрались в кости, позволили себе выпить вина, так что сон у них был очень крепкий.
Прохор начинает работать рычагом распылителя, заполняя небольшое пространство Сторожевой комнаты эфиром. Сам он в плотной повязке, чтобы не надышаться. Чтобы уснули — эфира должно быть много. Так что проходит десять секунд, двадцать — трубка, просунутая в небольшой проём в двери, выбрасывает множество распылённого раствора.
Кто-то из охранников шевелится, пытается что-то сказать. Прохор слышит — сразу же замирает. А потом дверь в Сторожевую подпирают массивной доской, и все устремляются дальше. Говорящий не понял, что происходит, а отправился туда, откуда его только что выдернули — в царство Морфея.
*.   *.   *.
Я с нетерпением ждал, когда мне подадут сигнал, что путь свободен. Как только это случилось, я уже бежал, даже в меньшей степени обращая внимание на то, что делаю это достаточно громко.
Однако всё, что могут заметить посторонние люди, если такие вдруг появятся, — это передвигающийся куст. Можно перекреститься, если только не еврей, и отправиться спать дальше. Мало ли что предвидится? А вдруг это его Леший? Суеверия для литвинов были не менее важны, чем у русских людей.
Я подошёл к двери, что вела в надвратные покои дворца, рядом стояли мои бойцы. Никто не шумел — из Сторожевой слышен был только громкий храп и посапывания. А вот науку о том, как лучше всего скрывать двери, мои бойцы усвоили плохо. Нужно будет над этим поработать.
Так что я сам взял отмычки и стал слушать, когда щёлкнет замок. Не прошло и пятнадцати секунд, как немудрёный замок был вскрыт, и я устремился наверх.
— Ах ты, курва! — услышал я сверху по лестнице, но не останавливался, продолжал бежать.
Всё-таки возле тех покоев, где должен находиться мой сын, был один охранник. И он либо был разбужен, либо вовсе не спал. Но то, что он некачественно исполнял свою работу — факт. Был без оружия и одет так, будто его только что подняли с постели.
Я хватаю его за руку, перехватываю, завожу на болевой и бью с колена так сильно, что показалось — может, и убил. Укладываю под мягкое тело рядом с лестницей, вижу, что дышит. Слудующий за мной боец прикладывает тряпку с эфиром и к этому охраннику.
Так что пока работаем слаженно и не проливаем кровь. А это было критически важно. Мы могли бы захватить этот замок и убить здесь всех охранников. Но тогда было бы сложно даже оправдаться освобождением ребёнка.
  
— Уа Уа — раздался детский плач за дверью.
— Сын! — я остановился у двери и расплылся в улыбке. — Батя рядом! Уже!
  
Глава 10
 
Юго-Восток белорусских земель.
26–29 июня 1683 года.
— Быстрее! Быстрее! — подгонял я свой отряд.