Академия Ищущих и Следящих

Леонард прикрыл глаза, положил руку на серую сферу, и полсцены залило ярко-зеленое сияние. Курсант открыл глаза и ликующе улыбнулся.
– Поздравляю вас, Ищущий Асгер. Можете вернуться на свое место.
Леонард развернулся и зашагал обратно намного быстрее и бодрее, чем выходил на сцену. Фром проводил его ностальгической улыбкой и легким покачиванием головы, словно бы говорившим: «молодо-зелено». Он снова встал за кафедру и назвал новое имя.
  
Для Малкольма время начало течь преступно медленно. Он наблюдал за тем, как из разных рядов то и дело поднимаются курсанты, проходят к кафедре, говорят давно заученные слова и прикасаются к сфере. Поначалу перед самым касанием сердце Малкольма пропускало удар, но вскоре он расслабился. Видимо, легкая паника Лиз Хартиг на какое-то время передалась и ему.
– До моей фамилии еще так долго, – протянул Кифер. – Вы с Хейли пройдете раньше.
– Радуйся, что ты не Зальцман, – усмехнулся Малкольм. – Ну, и не Асгер.
– А почему не Асгер? Он же первым пошел, – удивился Кифер.
– Зато теперь он вынужден ждать всех остальных.
Они взглянули на Леонарда, сидящего в окружении друзей, которые еще не прошли церемонию, и те то и дело хлопали его по плечам и о чем-то расспрашивали, хотя распределение проходило на их глазах.
Малкольм рассеянно погладил Хейли по тыльной стороне ладони большим пальцем. Кожа у нее на ладонях была слегка шершавая. Так она реагировала на холод. У нее грубели руки с первыми осенними деньками и оставались такими до весны. Хейли этого очень стеснялась и поначалу прятала руки от прикосновений, но вскоре привыкла. Сейчас она даже не вздрогнула, когда Малкольм ее коснулся, и не попыталась со смущенной улыбкой в очередной раз сказать: «Не надо, они шершавые».
Глядя на курсантов, выходящих на кафедру к Фрому, Малкольм думал о том, как тот же самый путь проходил Герман Ленске. Волновался ли он? Глядя на него сейчас, трудно было представить, что этого видавшего виды Ищущего может хоть что-то напугать. Интересно, каким он был, будучи курсантом? Малкольму хотелось верить, что он хоть сколько-нибудь на него похож. О своем отрочестве Герман рассказывал мало. В основном делал акцент на академии и веселых историях с сокурсниками, но про себя – почти ничего не говорил. Надо будет расспросить его при случае… если он, конечно, посетит академию.
– Курсант Малкольм Кросс! – возвестил Фром.
Хейли тихо ахнула и вцепилась в руку Малкольма сильнее прежнего, но тут же вернула самообладание и ободряюще улыбнулась. Он кивнул ей и поднялся с места.
– Чур, моя кровать в новом общежитии у окна, – сказал ему Кифер, когда тот проходил мимо него.
– Обойдешься, – шепнул Малкольм, криво ухмыльнувшись. Хотя он был не против спать подальше от окна из-за тех странных ночных зовов, которые периодически пробуждали его ото сна.
Идя вдоль ряда, он прислушивался к тихим разговорам сокурсников. Говорят ли они о нем? Вспоминают ли его историю? Он боялся, что снова услышит в свой адрес «оскверненный», и это выбьет его из колеи. На миг ему показалось, что сейчас он прикоснется к сфере, и вся сцена заалеет от света распределительного камня. Что тогда будет? Его тут же пустят в расход? Фром наложит на него печать?
Все будет нормально, просто иди. И, ради Святых, не споткнись, – скомандовал себе Малкольм. Его терзания не были видны сокурсникам: шел он твердо, в меру быстро и уверенно. Взойдя на кафедру, он на секунду подумал, что забыл слова, но тут же успокоился: клятву он помнил еще лучше, чем легенду о возникновении Скверны.
– Я, Малкольм Кросс, клянусь следовать пути, указанному распределительным камнем, верой и правдой служить республике и продолжать дело Святых, – как можно тверже произнес он.
– Клятва засвидетельствована, – сказал Фром с ободряющей улыбкой.
Снова кивок в сторону камня и два шага назад, как он делал каждый раз.
Малкольм сосредоточился, посмотрел на камень.
Его рука легла на поверхность, и он не посмел закрыть глаза. Он должен был видеть ту точку, из которой вырастет его судьба.
Шар засветился, и половина сцены вместе с кафедрой озарились ярким синим сиянием.
 
Глава 3
 
Малкольм не поверил своим глазам. Он, должно быть, задремал, сидя в зрительном зале, и ему просто снится кошмар. Сейчас он проснется, его вызовут на сцену, которая озарится зеленым светом, и все будет, как надо. Не может же распределительный камень и в самом деле светиться синим? Ведь не может?
Сквозь ярко-синий свет Малкольм беспомощно оглядел зрительный зал, найдя глазами Хейли и Кифера. Отыскать их оказалось несложно, потому что они единственные вскочили со своих мест. Хейли прижала руки к губам, словно сдерживая крик, Кифер застыл с приоткрытым ртом. На лицах у обоих было написано отчаяние. Сердце Малкольма пропустило удар, а затем с силой врезалось в грудь, будто пытаясь пробить себе путь наружу.
Это не сон? Не может быть! 
Малкольм отдернул руку от камня и посмотрел на нее так, словно она ему не принадлежала. Беспомощный взгляд нашел профессора Хайнриха Фрома, который впервые с момента своего появления выглядел растерянным. Он посмотрел на распределительный камень, затем на гордую метку «И» на мундире Малкольма. С его губ должно было сорваться стандартное «Поздравляю вас, Следящий Кросс», но он, хвала Святым, этого не сказал. Такое поздравление сейчас звучало бы хуже любой издевки.
– Кажется, у нас возникла весьма необычная ситуация, – осторожно произнес Фром, поворачиваясь к ректору и проректорам, которые уже вовсю сверяли списки, чтобы найти быстрое объяснение происходящему. Однако с каждой секундой их лица становились все более озадаченными.
Это какая-то ошибка! Это должно быть ошибкой, не иначе! Набравшись решимости, Малкольм подался вперед и снова положил руку на распределительный камень.
– Курсант Кросс! – попытался остановить его Фром, однако шагать к нему и применять грубую силу не стал. Казалось, ему самому было любопытно увидеть, что будет, если Малкольм прикоснется к камню во второй раз.
Первые пару секунд света не было вовсе, и Малкольм успел почувствовать, как земля уходит у него из-под ног. Неужто за это утро скверна в нем опустилась до уровня Следящего, а теперь и вовсе исчезла? Так ведь не бывает! Закон, по которому живет мир с момента Великой Войны Святых, гласит, что скверна не изгоняется, от нее невозможно избавиться. Десять лет назад, когда Малкольм получил дозу осквернения из источника, он возненавидел ее в себе. От одной мысли, что он носит в себе гадость, превратившую его мать в чудовище, Малкольму становилось дурно. Когда ему в спину бросали презрительное «оскверненный», он кидался на обидчиков с яростью зверя, ведь и вправду чувствовал себя таким. Монстром, которых Ищущие обычно уничтожают. Тогда он бы многое отдал за исчезновение скверны из своего тела. Ему было бы плевать на все – на то, что будущее снова станет неопределенным, на то, что академия сменится на детский работный дом, на то, что после совершеннолетия ему придется вернуться в ветхий домик, оставшийся от матери и поистрепавшийся без должного ухода. На все было бы плевать. Тогда. Но не теперь.
Теперь скверна внутри него должна была определить его судьбу, направить его на путь борьбы со злом. Он стал лучшим среди сокурсников. Он столько вложил в свое треклятое будущее. Быть Ищущим – это все, чего он по-настоящему хотел и что на самом деле умел. Где ему еще искать себя, если не в корпусе Ищущих и Следящих? Здесь была вся его жизнь. Святые, а что же скажет на это Герман? Что скажет Хейли?
  
Пожалуйста, светись, – взмолился Малкольм, и на ту пару мгновений, что камень не реагировал на него, сердце будто замерло. Эти две секунды растянулись на две пульсирующие непроглядной безнадегой вечности.
Но камень засиял снова. Сцена залилась ярко-синим свечением, от которого лица комиссии в первых рядах заметно помрачнели. Малкольму этот свет даже принес облегчение. Его не вышвырнут из корпуса. Но радость длилась всего секунду, а затем он вновь посмотрел на Хейли и, словно в калейдоскопе, увидел ту жизнь, о которой иногда позволял себе мечтать и которой у него никогда не будет. От бессилия и отчаяния его тянуло выть.