Академия Ищущих и Следящих

Малкольм пропустил Хейли вперед. Она осторожно выскользнула к лесу и обернулась, ожидая его. Малкольм выбрался и установил прут в прежнее положение. Хейли нахмурилась.
– Уверен, что не опасно будет выходить в город со всеми заработанными деньгами? Может, стоило оставить какую-то часть в твоем, – она помедлила, прежде чем договорить, – новом общежитии?
Малкольм пожал плечами.
  
– Думаешь, моим новым сокурсникам я доверяю больше, чем «хищному и опасному» Регенсбургу? – усмехнулся он и тут же покачал головой. – Ошибаешься. Сидням веры нет, и ты это прекрасно знаешь. – Он одарил ее серьезным взглядом. – Хейли, ты же понимаешь, что куда бы меня ни распределили, я всегда останусь Ищущим? Принципы Следящих мне противны.
Хейли неловко покивала и протянула ему руку.
– Пойдем. Лучше нам поспешить, чтобы успеть прогуляться и вернуться до темноты.
Малкольм улыбнулся, взял Хейли за руку, и они побежали вперед, не отходя от самой границы леса и двигаясь вдоль забора, служившего им ориентиром и путеводной нитью.
Лес резко свернул вправо, а перед ушедшими в самоволку курсантами расстелилась широкая оживленная улица Святого Себастьяна. Пешеходные тротуары поднимались чуть выше вымощенной брусчаткой дороги, вдоль которой тянулись ряды газовых фонарей. По проезжей части сновали туда-сюда экипажи и новенькие кареты, украшенные декоративными медными трубами и плоскими шестеренками, чтобы соответствовать моде. Ими правили кучера с подкрученными длинными усами и в высоких цилиндрах, которые вместо старомодных лент украшали круглые толстые очки, похожие на те, что носят пилоты дирижаблей и аэропланов. Изредка на дороге можно было встретить редкие мобили, чем-то похожие на кареты по своей конструкции и скорости, только едущие без помощи лошадей и издающие привлекающий внимание шум, а вслед за ними тянулся густой след дурно пахнущего дыма. Однако, даже несмотря на это, мобили вызывали у горожан восхищение. Они были диковинкой, их можно было увидеть разве что в крупных городах, вроде Регенсбурга, однако газеты и выставки научных достижений пестрили пророчествами, что будущее – за мобилями.
Залюбовавшись чудом техники, Хейли и Малкольм почти не смотрели перед собой, поэтому едва не налетели на даму в высоких зашнурованных почти до колен сапогах на каблучке, брюках-галифе, корсете, расшитом механическими узорами, и блузе с рюшами. На поводке она вела маленькую болонку, которая предупредила курсантов возмущенным тявканьем, и те в последнюю секунду успели предотвратить столкновение. Услышав в свой адрес пару ворчливых замечаний, Малкольм и Хейли расхохотались и побежали вперед по тротуару, оббегая встречных прохожих. Каменные дома Регенсбурга в четыре-пять этажей гордо смотрели на них глазницами окон, в части которых уже начали зажигаться первые лампы. В облачном небе, навстречу клонящемуся к линии горизонта солнцу, медленно проплывали пузатые дирижабли. Впереди виднелся монументальный вокзал, откуда доносилось шипение и гудение паровозов.
По сравнению с жизнью в академии Регенсбург напоминал вечно гудящий улей. Казалось, он никогда не сбавлял своей сумасшедшей скорости. Афиши на монументальных трехсекционных столбах пестрели свежими объявлениями о спектаклях в ближайшем городском театре или о новой выставке. Чуть дальше ввысь тянулись высокие остроконечные храмы Святых – в Регенсбурге их было четыре, и все они располагались по углам Площади Избранных.
– Когда зажгутся фонари, – предупредила Хейли, – нужно будет возвращаться.
Малкольм не спорил. Он радовался тому, что выбрался из академии. Здесь, несмотря на разницу в цвете униформы, он снова чувствовал себя на своем месте рядом с Хейли. Вспоминал прошедшее лето, которое было для них самым счастливым. Дышал воздухом, вбиравшим в себя целый букет городских ароматов: мобилей, лошадей, мясных и хлебных лавок, уличных прилавков с излюбленными городскими закусками и остывающего камня. Не сказать, что весь этот букет был привлекательным, однако Малкольму он нравился. Здесь, в городе, он почти не чувствовал на себе давления своего прошлого. Здесь никто не знал о его оскверненной матери и об источнике, от которого он заразился скверной, так некстати решившей оставить ему лишь дозу, достаточную для Следящего.
Да отвлекись ты от этого хоть ненадолго! – приказал себе Малкольм, чувствуя, что опять начинает мрачнеть.
– Идем, – он припустил почти бегом, утягивая Хейли за собой. – Надеюсь, у Тома еще остались крендели с корицей и с сахаром.
Они повернули направо, перебежали оживленную дорогу, улучив момент, когда и карета слева, и черный мобиль справа были достаточно далеко. Хейли хихикнула, услышав недовольное ворчание усатого кучера, который явно думал, что может представлять опасность для резвых курсантов академии.
Вывеска «Лавка Тома» с любовно нарисованным завитым кренделем поманила их, из-за открывшейся двери после вышедшего покупателя послышался звон металлического колокольчика, а на улицу выпорхнули аппетитные запахи выпечки. Малкольм добежал до двери и поймал ее, прежде чем та успела захлопнуться. Пропустив Хейли вперед под еще один звон колокольчика, он с улыбкой заговорщика повернулся к старику за прилавком.
– Привет, Том! – поздоровался он с владельцем лавки.
– Малкольм! Хейли! – расплылся в щербатой улыбке Том. Его снежно-белые волосы, по-прежнему густые и вьющиеся, были уложены назад и схвачены специальной сеткой, без которой он не вставал за прилавок. – Почти месяц вас не видел. – Он оценивающе окинул курсантов взглядом и тут же нахмурился. – Малкольм, а ты чего в старой форме-то? У вас разве не должно было сегодня быть распределение?
Хейли опустила взгляд так, будто ее пристыдили.
– Да все нормально, Том, – заверил Малкольм, не желая выносить свою беду за пределы академии. – Форму просто подшивают по размеру. Я вытянулся за лето. Подготовленная мне не подошла.
Хейли на него не смотрела, и Малкольм думал, что ее поведение выдаст его с потрохами, но старина Том был вовсе не так внимателен. Он ничего не заметил, и на его губы вернулась улыбка.
– А, ну раз так, – протянул он, предпочтя не заканчивать свою мысль. – Вам с солью и с сахаром крендельки сделать? Моя Ингрид на кухне только недавно закончила свежую партию.
– Нужно два с корицей, один с сахаром и один с солью, – покачал головой Малкольм.
– А, для Кифера берете? – смекнул Том. – Он осилит два-то?
– Он осилит хоть дюжину, – отмахнулся Малкольм. – Будь его воля, он спустил бы на твои крендели все, что я заработал за лето.
Том уважительно хохотнул.
Когда пришло время платить, Хейли неуверенно шагнула вперед.
– Давай, я заплачу? – осторожно предложила она. Малкольм понимал, к чему она клонит. Ей-то, если что, денег может выделить отец, а Малкольму денег просить неоткуда. Только летом он сможет выйти на новую подработку или взять какую-то работу в деканате Следящих, но Хейли была уверена, что до последнего он никогда не опустится.
По правде говоря, Малкольму и самому не хотелось подрабатывать на Следящих. Через год он надеялся навсегда покинуть этот поток и забыть о своем испытании, как о страшном сне. Однако соглашаться на то, чтобы Хейли платила в лавке Тома – особенно за крендели, которые он задолжал Киферу, да еще и после его неоднозначных шуток, – было выше его сил.
– Нет, не нужно, я сам, – торопливо ответил он, протиснулся к прилавку и вытащил из кармана небольшую стопку денег, заработанных за лето. Том взял деньги, не обратив внимания на эту заминку, и сосредоточенно отсчитал сдачу монетами, после чего принялся расфасовывать только недавно приготовленные крендели по бумажным пакетикам.
  
– Держите, ребята, – добродушно сказал Том, протягивая им пакетики с кренделями. Хейли забрала свой и те, что предназначались Киферу. Последние она сложила в небольшую сумку, переброшенную через плечо.
– Заходите еще! – помахал им рукой Том.
Колокольчик звякнул на прощание, выпустив Малкольма и Хейли на улицу, на которой стало заметно темнее. Фонарщики уже обходили порученную им территорию и зажигали некоторые фонари вдоль дороги. Им предстояла большая работа, чтобы в ночное время Регенсбург не ослеп от темноты.