Башни Латераны 4 (СИ)

В этот раз она умерла быстрей.
* * *
Темнота. Снова. Который раз? Она уже не считала. Порой узкая полоска света тускнела — снаружи наступала ночь и в усыпальницу больше не проникал свет. На этот раз Беатриче даже не пыталась двигаться. Просто лежала, положив ладони на холодный камень над головой, и дышала медленно, размеренно, экономя воздух. Бесполезно, конечно — воздух всё равно кончится, как кончался каждый раз. Узкая полоска света стала ее проклятием — через нее поступал воздух… совсем немного. Достаточно для того, чтобы каждый раз как она возвращалась к жизни — ей хватало на чуть-чуть пожить. Сперва она пыталась сопротивляться смерти, Лео оставил ее в саркофаге как есть — в одежде, с перевязью с метательными ножами и она вставляла лезвия в узкую полоску света, заламывая их и…
  
Бесполезно. Она сломала четыре ножа из пяти. Один она оставила. В какой-то миг решила, что лучше закончить все разом и ударила сама себя снизу вверх, под подбородок, в горло. Истекла кровью.
Тоже бесполезно.
Она попыталась вспомнить, что знала о смерти. Настоящей смерти. Когда сердце останавливается, кровь перестаёт течь, тело холодеет и коченеет. Душа уходит — к Отцу, Матери и Дитяти, через тёмную реку, где лодочник забирает медяки с глаз. Так учила Триада.
Но её сердце билось. Медленно, слабо, но билось. Кровь текла. Тело было тёплым.
Я не умерла. Ни разу.
Она задыхалась, теряла сознание, проваливалась в темноту — но каждый раз возвращалась. Снова и снова. Как будто кто-то дёргал её назад за невидимую верёвку, не давая уйти до конца.
Почему?
Лео. Он ударил её ножом. В сердце. Она помнила боль — острую, режущую. Помнила, как тело обмякло, как руки перестали слушаться. Помнила его лицо — холодное, без эмоций. Он убивал не в первый раз. Он знал, что делал.
Но она не умерла.
Лео — некромант.
Мысль пришла тихо, как шёпот из темноты. Она вспомнила его слова, сказанные когда-то давно, на корабле, когда он рассказывал ей о себе. О том, что он поднимал мёртвых. О том, что Инквизиция его ищет. О том, что он проклят и прячется.
А ещё она вспомнила Тави. Девушку-рабыню, которая жила с ним. Тихую, бледную, всегда молчаливую. Лео называл её живой. Но другие шептались за его спиной: «Нежить. Он её поднял. Поэтому она такая.»
Беатриче тогда не поверила. Тави была тёплой, дышала, ела, пила. Как нежить может быть живой?
Но теперь она понимала.
Я — как Тави.
Она умерла в Стеклянной Пустоши. Лео поднял её. Не специально, может быть. Может, его магия сработала сама, когда он касался её тела. Или он сделал это осознанно, не желая терять товарища.
Не важно.
Я — нежить. Поэтому не умираю.
Воздух становился тяжелее. Голова кружилась. Но Беатриче больше не паниковала. Она просто лежала и думала.
Если она нежить — значит, Лео был прав. Она не Беатриче Гримани. Она — что-то другое. Копия. Призрак. Голем, слепленный из памяти.
А кто же я тогда?
Темнота сгустилась. Сердце замедлилось. Дыхание оборвалось. Она успела обрадоваться короткому небытию.
Смерть снова пришла за ней.
* * *
Кладбище встретило их туманом и тишиной. Густой, белёсый туман, который заползал под одежду и оседал на коже холодной росой. Гошка шёл впереди, сутулясь и ёжась, хотя ночь была не такой уж холодной. Просто кладбище. Всегда тут неуютно, даже днём.
— Мне это не нравится, — сказал он, обернувшись через плечо.
— Тебе никогда ничего не нравится, — отозвался Пенс, поправляя мешок за спиной. — Когда мы лезли в дом советника — не нравилось. Когда брали товар с пристани — не нравилось. Когда…
— Ладно, заткнись уже. — Гошка махнул рукой. — Просто скажи мне ещё раз: ты уверен, что там есть что брать?
— Уверен. — Пенс кивнул. — сам подумай, богачи такие же люди, как и все, своих мертвяков хоронят в одежде, а ты видел какая у нашенского герцога одежка? Да там один камушек в шейном платке как дом купить! В два этажа!
— Да я не про это! Понятно, что…
— Ты не понимаешь, Гош, у богатых все по-другому! Бедняков в землю закапывают, попробуй откопай! Полночи спину горбатить ради одной могилы, а назавтра тебя весь магистрат за разорение могил ищет! У богатеньких — усыпальницы, там все проще, выдвинул саркофаг, снял крышку, взял добро, задвинул на место и все! Никто и не узнает. Мы за эту ночь две-три усыпальницы вскроем, у меня дружок отмычки сделал… а ты сторожа сегодня днем споил. Так?
— Так-то оно так… но все равно боязно. — говорит его товарищ шепотом: — а ну как потом мертвяки за своим добром придут?
— Меньше нужно сказки Старого Ханса на ночь слушать. — насмешливо выдает Пенс: — мертвые не кусаются, Гош, если только рядом некроманта не завелось. О, а вот и она…
Усыпальница стояла на холме, под старыми дубами. Небольшая, приземистая, из серого камня. Железная дверь, покрытая ржавчиной и патиной. Над входом — герб: скрещенные мечи и рыцарский шлем. Пенс достал отмычки, присел на корточки перед замком.
— Держи фонарь ближе, — буркнул он.
Гошка поднёс фонарь, открыл дверцу, освещая. Огонь дрогнул на ветру, тени заплясали по стенам. Пенс повозился с замком — щёлкнуло, лязгнуло, дверь поддалась.
— Готово. — Он выпрямился, вытер руки о штаны. — Пошли.
Внутри пахло сыростью, камнем и чем-то сладковатым — старым тленом, пылью веков. Гошка поднял факел выше, осматриваясь. Узкий проход, стены из тёсаного камня, ниши по обе стороны. В нишах — саркофаги. Некоторые наполовину выдвинуты, другие задвинуты до упора. На крышках — имена, даты, гербы.
— Ну что, начинаем? — Пенс потёр ладони. — Давай с ближних. Если там ничего нет — пойдём дальше.
Они подошли к первому саркофагу. Гошка поставил факел в держатель на стене, они вдвоём взялись за край крышки.
— Раз, два, три!
Крышка сдвинулась со скрежетом, упала на пол — глухой удар, эхо покатилось по усыпальнице. Внутри — кости, истлевшая ткань, ничего ценного.
— Дерьмо, а я думал что богачи своих в золоте хоронят, — выдохнул Пенс. — Ладно, следующий.
Они прошли дальше. Второй саркофаг — то же самое. Третий — пустой.
— «Верное дело» — передразнил его голос Гошка: — «добра завались». Богачи тоже не дураки, с чего они будут богатства в могилах оставлять. Кабы оставляли бы, так давно все пограбили бы.
— Заткнись. Может, дальше что-то есть. Пошли.
Они углубились в усыпальницу. Здесь было темнее, факел едва пробивал мрак. Воздух стал тяжелее, как будто кто-то невидимый стоял рядом и дышал им в затылок.
Гошка остановился.
— Слышишь?
— Что?
— Звук какой-то.
Пенс прислушался. Тишина. Потом — тихий скрежет. Как будто кто-то царапал камень. Или скрёб ногтями по крышке саркофага.
— Крыса, — сказал Пенс, но голос прозвучал неуверенно.
— В гранитном ящике? — Гошка покачал головой. — Давай быстрее заканчивать и сваливать отсюда.
Они подошли к следующей нише. Саркофаг был задвинут не до конца — крышка сдвинута в сторону, между ней и краем ниши виднелась узкая щель. Сантиметра три, не больше.
— Смотри, — Пенс ткнул пальцем. — Крышка сдвинута. Видишь?
— Вижу. И что?
— Наверное недавно кого-то сюда положили. Значит — свежий. Если кто и грабит тут, то не успели, наверное, еще… давай вытащим его из ниши…
Гошка заколебался, но всё же подошёл. Они взялись за края саркофага, упёрлись ногами в пол.
— Раз, два, три! — выдвинули его из ниши. Потом — надавили на крышку. Крышка сдвинулась — тяжело, со скрежетом, миллиметр за миллиметром. Наконец они сдивнули ее достаточно, чтобы увидеть, что там внутри.
  
Они наклонились над саркофагом, вглядываясь в темноту внутри.
— Никого так не хоронят. — наконец говорит Гошка, глядя внутрь: — лицом вниз. Если мертвяк лицом вниз, то верное дело его заживо похоронили. И… кровищи, засохшей внутри смотри сколько, вон бурые пятна…
— Да, да… — говорит Пенс, в свою очередь наклоняясь над саркофагом: — главное есть что взять. Наверное. Правда одета она не так богато, но… может, что под одеждой? — Пенс протянул руку, собираясь коснуться тела.