Башни Латераны 4 (СИ)

Никко слева начал покашливать. Сбился с шага раз, другой, но выровнялся. Лео покосился на него.
— Держишься?
— Нормально, — прохрипел Никко. — Просто пыль.
— Дыши носом. Рот закрой.
Никко кивнул, стиснул губы. Шёл дальше. Кто-то впереди споткнулся, но не упал — товарищ подхватил. Строй чуть сжался, пошёл дальше. Без драмы. Просто армия в движении.
Привал объявили в полдень.
  
— Отдых! Короткий привал. Посидели — встали и пошли! — проорал капрал: — следующая остановка на ночевку!
— Ты как, Виконт? — спросил у него Лудо: — жрать не хочешь? У меня есть чего… могу продать.
— Слышь, малой. — серьезно говорит ему Мартен: — в походе не торгуют. В лагере еще можно, но на марше начнешь провизией торговать — вздернут. А коли не вздернут, так мы сами тебе мозги вправим.
— Чего это? — обижается Лудо, сдавая назад: — ну просто у меня лишняя еда есть и…
— А коли лишняя — так раздай братьям по оружию, а не крысятничай. — добавляет Мартен и протягивает руку: — давай что есть, я сам на всех поделю.
— Старый прав. — кивает один из братьев Грубер: — все равно жрать только вечером дадут… давайте скинемся чем есть. У меня колбаса была… Виконт? А ты чего хмурый такой?
— А я думаю… и какого черта я тут делаю? — честно признается Лео, развязывая свой вещмешок.
— Тут половина так же думает… чего пожрать есть?
  
Глава 10
 
Глава 10
День за днём, миля за милей. Подъём до рассвета, сборы, строй, барабан. Шаг, шаг, шаг. Пыль в глазах, пот под кольчугой, вес щита на спине. Короткий привал в полдень — хлеб, глоток браги, пять минут на земле. Потом — снова в строй. Шаг за шагом, шаг за шагом. Ближе к вечеру — копать. Копать рвы, насыпая земляной вал вокруг лагеря, копать ямы для отхожих мест, вбивать колья, ставить шатры… потом ужин и быстрый сон без сновидений. Пехотинец, который после отбоя не вырубился сразу же — это прямой вызов капралу, потому что если капрал все сделал правильно, то у солдата не должно было остаться сил ни на что больше, кроме как повалиться в койку и забыться крепким сном.
Лео быстро вошёл в ритм. Армия даже понравилась ему, пришлась по вкусу. Раньше он всегда думал, тревожился и переживал. Во время осады Вардосы, а до того — когда Алисия умерла, потом — когда поднял ее. Он переживал за себя, за маму, за отца и маленькую Мильну, за магистра Элеонору и Мессера с его парнями, переживал за Тави и ее состояние, переживал что вынужден бежать, переживал что не сможет выжить в Тарге, потом — беспокоился что стал выживать слишком хорошо. Думал о Беатриче… о многом.
Но армия хороша одним — в ней можно не думать. Армия выбивает лишние мысли из головы, постоянно занимая руки работой, а ноги дорогой. Некоторые могут думать пока работают, размышлять о чем-то своем, но и на это у армии был ответ — дорожные песни маршевых рот. Первое время Лео привыкал к дороге, но как только он вошел в ритм — навязчивые мысли о том, что случилось в Скальной Чаше, — вернулись. Лицо «Беатриче» или кем бы ни была эта тварь… ее удивленное «зачем?».
Но армия знала толк в том, как выбивать лишние мысли из головы у солдата. На второй день капрал первым затянул дорожную песню про дочку мельника, с которой «солдат ночью отогрелся! Тумтария-тум!» и вся рота в три сотни глоток с удовольствием грянула «Тумтария-тум!».
Лео подхватил нехитрый мотив вместе со всеми и через некоторое время с удивлением понял, что прошагал почти полдня и даже не понял как. Тело налилось усталостью, но разум… разум был чист и свободен от посторонних мыслей. И он пел вместе со всеми, чувствуя как его голос вливается в общий хор его товарищей слева и справа. Никаких мыслей, никаких сомнений, делай что тебе говорят, руки заняты лопатой или щитом, ноги заняты дорогой, глотка горланит песню про Четвертый «Смертоносный» Легион или про Принца Савойского, или про дочку мельника, а в голове пусто и спокойно. Просто делай свое дело солдат и все будет хорошо.
Ему нравилась армия.
На третий день у Никко начались мозоли. Он хромал, морщился, но молчал — пока Мартен не заметил.
— Разуйся.
Никко разулся. Ступни — в крови, кожа содрана на пятках. Мартен присвистнул.
— Идиот. Почему молчал?
— Думал, пройдёт…
— Не пройдёт. — Мартен позвал Лео. — Виконт, у тебя ещё есть то сало?
Лео достал комок, обёрнутый тряпкой. Протянул Никко.
— Три. Толстым слоем. И тряпку под пятку подложи, чтобы не тёрло.
Никко кивнул, взял сало. Мартен смотрел, как он мажет ноги, потом сказал:
— Ноги — это первое, что нужно беречь. Без ног — не солдат. Запомни.
— Запомню, — прохрипел Никко.
На четвертый день кто-то из второй роты отстал. Его нашли вечером — лежал на обочине, синий, с пеной на губах. Сердце не выдержало. Закопали у дороги, воткнули древко вместо надгробия. Капеллан пробормотал молитву. Пошли дальше.
Пошел дождь. Не сильный, но нудный, холодный. Дорога превратилась в месиво. Ноги скользили, щиты тяжелели от сырости, поддоспешники напитывались влагой. К вечеру все промокли до нитки. Ушедшие вперед инженеры разбили лагерь на склоне, таскать бревна для частокола было трудней чем обычно, а ров внизу лагеря выкопать толком не удалось — набралось воды по колено, как копать?
Костры разжигали с трудом — дрова сырые. Сидели у огня, дымились, как кипящие котлы. Кто-то кашлял. Кто-то проклинал погоду, короля, войну и всё на свете.
Лео сушил поддоспешник, растянув его между рукоятями «Крысодеров», воткнутых в землю рядом с костром. Тут же Мартен чистил кольчугу тряпкой с песком — ржавчина, если её не убрать сразу, въедается намертво. Натереть, потом — намазать маслом, чтобы вода не попала. Именно маслом, в теории можно и салом, но сало прокиснет и будешь вонять на всю округу, а солдат и так не фиалками пахнет, куда уж больше.
— Сколько ещё? — спросил Никко. Голос севший, глаза покрасневшие.
— Ну ты спросил. — хмыкнул Мартен, которого на второй день назначили десятником, старшим над их десятком: — ты кто, малой? Извини я не вижу на тебе королевского стяга или маршальского жезла. Наше дело телячье, нам сказали, мы идем.
— Гребаная пехтура. — роняет Лео, поднимая глаза вверх: — хорошо хоть дождь утих.
— Вот Виконт понимает толк. — кивает Мартен: — это херня не дождь, у Сан-Марено дождь как-то три недели подряд шел, земля в кисель превратилась, отхожие места переполнило и дерьмо потоками по лагерю потекло, пришлось дренажные канавы копать по колено в дерьме. Но ребята даже запаха не почувствовали, какой к черту запах когда вода сверху как из ведра… но зато добыча с города была… — он закатил глаза и прищелкнул языком: — мое почтение! Город сам ворота открыл, градоначальник ключ на атласной подушке преподнес. Такие я вам скажу там девки сладкие… молодые да упругие, икрястые, задастые и сисястые и глазками так стреляют, что мама дорогая. Были с нами наемники с северо-востока, так эти унгарнские сволочи с ними так танцевали и не стесняясь их лапали… а девкам видно, что это нравилось. А был с нами… — он задумчиво чешет подбородок: — паренек по фамилии Зейн, кулаки что твоя гора, в плечах широкий что два щита нужно рядом ставить. Ну так он и говорит — мол еще раз эта сволочь унгарнская мою девчонку схватит, я говорит ему голову откручу.
— У него там девчонка была? — моргает Никко.
— Ага. У него в каждом городе девчонка. И в каждом селе. — кивает Мартен: — такой уж он был парень.
— Я думал… ну что если вы города захватываете, то… — Никко мнется: — ну… тогда все девушки ваши… то есть наши, нет?
— Дурень, — почти ласково говорит Мартен: — наслушался всякого… только у нас в роте триста мужиков. Во всей армии тысяч десять будет. Ты себе представляешь, что будет если все разом бросятся баб ссильничать и дома жечь? Это только варвары так воюют… и не потому, что мы такие добренькие, а потому что королю нужна не только земля, но и люди. Вон у Виконта спроси, он на осаде Вардосы был, повидал…