Башни Латераны 4 (СИ)

Вопросов не было.
— Тогда устраивайтесь. В лагерь приплывем через три дня, если попутный ветер будет, а то и через неделю. Ах, да! Вы теперь, собачий потрох — солдаты Его Величества! А это значит, что и закон для вас теперь один — воинский устав. И по нему за бунт или неподчинение только одно наказание — повесить за шею пока не помрете. Ясно⁈ То-то же…
Он ушёл, а трюм загудел, как улей. Люди обживались: искали место для вещей, ругались из-за гамаков, перешёптывались. Где-то в углу кого-то уже стошнило — корабль ещё не отошёл от пирса, а морская болезнь уже начала собирать свою дань.
  
Лео лежал в гамаке, глядя в низкий потолок. Балки, фонарь, качающиеся тени. И запах… он уже почти его не чувствовал, видимо привык.
Корабль качнулся сильнее — видимо, отдали швартовы. Где-то наверху заорал боцман, затопали босые ноги матросов, заскрипели канаты. «Чёрная Марта» отходила от пирса.
Морской быт наладился сразу же, было видно, что офицерам и ветеранам не впервой. В свое время Бринк Кожан как-то сказал, что главное в армии это чтобы солдат бездельем не маялся, потому что такой солдат больше для своих опасен становится чем для врага. И в армии Арнульфа этому правилу следовали неукоснительно.
По колоколу выгоняли на палубу. Солнце било в глаза после трюмной темноты, ветер хлестал по лицу, и «Чёрная Марта» переваливалась с волны на волну, как пьяная баба. Половина рекрутов сразу позеленела, кто-то не успел добежать до борта и облевал палубу — за что тут же получил шваброй по хребту и приказ драить до блеска.
Кормили из общего котла. Похлёбка — мутная жижа с разваренной крупой и волокнами солонины, жир плавал сверху радужной плёнкой. К ней — сухарь, твёрдый как камень, который приходилось размачивать в той же похлёбке, если хотел сохранить зубы. И кружка браги — тёплой, кисловатой, но хотя бы не воняющей тухлятиной.
— Жрите что дают, — Мартен сунул свой сухарь под мышку, разламывая: — пока дают.
Никко давился, но ел. Лудо как-то умудрился выменять у соседа вторую порцию сухарей — за что, осталось неизвестным. Кабан жрал, чавкая, как свинья у корыта, и поглядывал по сторонам маленькими злобными глазками.
После еды — работа. Шпанглер гонял их без жалости: качать насос, вычёрпывать воду из трюма, скоблить палубу, таскать бочки, сматывать канаты. Работа была тупая, тяжёлая, монотонная — и в этом был смысл. Уставшие люди не бузят. Уставшие люди падают в гамаки и спят.
Лео работал молча, ровно. Не быстрее других, не медленнее. Не высовывался, не отлынивал. Шпанглер скользнул по нему взглядом пару раз, но ничего не сказал — и это было хорошо. Незаметность — лучшая защита. Пока.
К вечеру качка усилилась. «Марта» скрипела всеми своими старыми костями, волны били в борт, как кулаки в дверь. В трюме стало совсем худо — воняло блевотиной, стонами и отчаянием. Фонари раскачивались, тени плясали по стенам, и кто-то в углу молился так громко, что Шпанглер рявкнул на него заткнуться.
Лео лежал в гамаке, глядя в потолок. Качка его не брала — он бывал на кораблях раньше, пусть и недолго. Но сон не шёл. Слишком много звуков: храп, стоны, скрип дерева, плеск воды за бортом. И мысли — те, от которых не сбежишь.
Тави. Алисия. Нокс. Себастьян. Всё, что он оставил. Беатриче, которая так и осталась в Стеклянных Пустошах. Правильно ли он сделал, что убил нечто, что заняло ее место? А что если оно не умерло? Потом он вспоминал что именно поэтому затолкнул нечто в саркофаг и задвинул в нишу, даже если оно не умерло — то все равно умрет. Выдвинуть саркофаг из ниши, находясь внутри никак невозможно…
Еще он думал о Тави, о том, что девушка-ашкенка все-таки нашла свою смерть, как и хотела. О том, что люди в красно-черных рясах забрали у него магистра Шварц, которая никому плохого не сделала, забрали и Тави. И… если так подумать что вся эта история с Северином из-за них произошла, так что и Альвизе с Беатриче из-за проклятых черно-красных погибли. Если он наберется сил, то покончит с ними.
Еще он думал о Ноксе. Он знал что кот без него не пропадет, Себастьян обожал его, да и крыс тот душил исправно, внося свой вклад в процветание «Королевской Жабы», но без него на душе было скверно.
И конечно Алисия… вернется ли он к ней вообще? Сможет ли сдержать свое слово?
С такими мыслями он и заснул.
На второй день Кабан начал наглеть. Началось с мелочей. Толкнул одного «случайно». Отобрал сухарь у другого — «ты всё равно жрать не хочешь, зелёный весь». Занял чужое место у борта, когда выводили на палубу. Проверял границы. Смотрел, кто прогнётся.
Худощавый Никко прогнулся первым.
Это случилось вечером, после ужина. Рекруты спускались в трюм, толкаясь в узком проходе между гамаками. Никко шёл впереди Лео, прижимая к груди свою миску — он не доел похлёбку, хотел оставить на потом.
Кабан вырос перед ним, как скала.
— О, рыбёшка, — он ухмыльнулся, глядя сверху вниз. — Чего это ты прячешь? А ну, покажь.
— Это… это моё, — Никко попятился, но сзади уже напирали другие.
— Твоё? — Кабан шагнул ближе. — А я думал, тут всё общее. Мы же товарищи, а? Братья по оружию. Делиться надо.
Он протянул руку — огромную, как лопата — и сгрёб миску вместе с рукой Никко. Тот пискнул, попытался вырваться, но куда там.
— Пусти… пусти, я…
— Чего? Не слышу. Громче говори.
Лео остановился в двух шагах. Смотрел.
Вокруг уже образовалось кольцо — люди всегда останавливаются поглазеть на чужую беду. Мартен стоял у своего гамака, скрестив руки на груди. Лудо куда-то испарился — у него было чутьё на неприятности. Шпанглера не было видно, он ушёл наверх с докладом.
— Я сказал — пусти! — Никко дёрнулся, и миска выскользнула из его рук. Похлёбка плеснула на палубу, на сапоги Кабана.
Тишина.
Кабан посмотрел вниз. Потом поднял глаза на Никко. В них не было злости — было предвкушение.
— Ты. — голос был тихий, почти ласковый. — Ты, рыбёшка, только что испортил мне сапоги. Хорошие сапоги. Дорогие.
— Я не хотел… я…
— Будешь вылизывать. — Кабан положил руку ему на плечо и надавил вниз. — На колени, рыбёшка. И вылизывай.
Никко затрясся. Ноги у него подгибались — то ли от страха, то ли от давления.
— Я… я не…
— На колени, я сказал.
Лео шагнул вперёд. Ему не было особенно жалко Никко, тот был слишком слаб для армии, слишком слаб для прямой конфронтации, слишком слаб для этого путешествия и вероятно слишком слаб для жизни. Такие как он умирают первыми. Однако Кабана нужно было ставить на место, нужно было обозначать с кем они тут дело имеют, а как это сделать? Драться? Глупости. Все взрослые мужики тут, подумаешь драка.
Кабан перевёл на него взгляд.
— О. Виконт. — Он не убрал руку с плеча Никко. — Чего надо, благородный дейн? Тоже хочешь полизать?
Лео молчал. Смотрел ему в глаза — прямо, спокойно, без выражения.
— Чего молчишь? Язык проглотил?
Молчание.
Кабан ухмыльнулся шире, но что-то в его глазах дрогнуло. Лео видел это — видел, как где-то глубоко, под слоем наглости и злобы, шевельнулась неуверенность. Он не понимал. Люди, которых он прижимал, всегда реагировали одинаково: либо огрызались, либо прогибались. И то, и другое было понятно. Но сейчас он не понимал, что делать. Лео знал, что он видит в его глазах. Он едва приподнял уголки рта, обозначая улыбку.
— Ну ты сам напросился! — рыкнул Кабан и с размаху ударил кулаком. Лео чуть наклонил голову вперед, принимая удар на лоб и Кабан шипит, трясет кистью в воздухе.
  
— Эй! Что там за шум⁈ — послышался голос капрала Шпанглера: — что за толпа? Плетей захотелось⁈
— Мы еще не закончили… — зашипел Кабан, отходя от Лео. Все поспешили разойтись по своим местам. Никко благодарно кивнул Лео.
Наступила ночь, но свежесть так и не пришла, в трюме было душно. Фонари погасили — экономили масло. Трюм утонул во тьме, и только из-под крышки люка сочился тусклый свет луны. Храп, стоны, бормотание во сне. Кто-то скулил в углу — тихо, по-собачьи, стараясь не разбудить соседей. Гамаки скрипели в такт качке, и «Чёрная Марта» стонала всеми своими старыми досками.