Дом ярости

«Но я — женщина», — ответила ему Альма и в ту же секунду доказала это, заехав Баррунто кулаком в нос. С того дня братьям никогда не приходило в голову над ней смеяться. В день достопамятного удара кулаком в нос Альма подстрелила ягуара, который несколько месяцев разбойничал в загонах Сан-Лоренсо. Залепила хищнику пулю в лоб. Это был незабываемый для нее день.
И как раз потому, что мать знала толк в оружии, Уриэле ужасно захотелось просить о помощи. Но было поздно: Альма уже мчалась в гостиную, где спят дети. Уриэла со всех ног бросилась за ней; она задумала заключить мать в объятия и удержать ее, но, судя по всему, мать бегала гораздо быстрее ее самой: как выпущенная из лука стрела, она пролетела темный коридор в направлении гостиной, держа перед собой блистающий револьвер. Мать одним махом распахнула дверь, зажгла свет. Посреди множества спящих детей стояли коленопреклоненные монсеньор Идальго и его молодой секретарь, будто молились: ладони сложены вместе, глаза возведены к небесам.
  
— Альма! — удивленно воскликнул монсеньор жалобным голосом. — Мы всего лишь молимся.
— Ага, — сказала она. — Молитесь в потемках.
И принялась стрелять.
Она палила направо и налево, но Уриэла с облегчением отметила про себя, что только в потолок и по стенам, все-таки мать не сошла с ума. И так она палила и палила, не обращая внимания на крики детей; «или дети вовсе и не кричат? — спросила себя Уриэла, — все это похоже на сон; может, это я сама кричу — во сне?» На самом деле кричали исключительно монсеньор и секретарь: они подскочили, как на пружинах, и, накрыв головы руками, взывали к Господу Богу. Из детей же никто не проснулся — таким крепким и глубоким был их сон.
— Мама, — умоляла Уриэла, — что ты творишь?
Мимо нее двумя стрелами пронеслись черные силуэты священников. Пристыженные, они спасались бегством.
Конец вечеринке, подумала Уриэла. Как бы ей хотелось, чтобы сейчас рядом с ней оказалась Марианита, — она была готова хоть плакать, хоть смеяться, но только вместе с ней.
  
Часть девятая
 
1
Как только Начо Кайседо оказался прижат к двери часовни, послышался голос Четверонога, в котором вроде как слышались даже нотки сочувствия:
— Спекся, сеньор. Вот не позволили вы нам сбить с себя спесь по-хорошему. Придется сбивать ее по-плохому. — И, почесывая в затылке, стал изучать дверь часовни, будто серьезную проблему решал.
— Позовите команданте, — выдавил из себя мольбу магистрат. — Нет у меня никакой спеси. — Подняв руку к окровавленному рту, кончиком языка он щупал шатающийся зуб.
Клещ и Красотка тоже как будто растрогались. Глядели жалостливо, словно хотели спросить: «Больно?» Наконец магистрат почувствовал, что зуб выпал. Он-то думал, что выплевывание зубов — киношная выдумка. Но, отвлекшись на это, он не заметил, что Четвероног снял с двери засов, длинную и тяжелую железяку, поднял ее над головой, размахнулся и вдарил ему по затылку. Магистрат рухнул на пол.
— Полегче, козел, — заорал Клещ. — Нам велено сбить с него спесь, а не голову.
Несмотря на сделанное предостережение, Четвероног принялся пинать магистрата ногами. Пинал сильно и методично: по ребрам, в пах, по лодыжкам. Магистрат давно лишился чувств.
Красотка и Клещ глядели с восторгом.
— Погоди, пока он очнется, — посоветовал Клещ. — Зуб даю, так ты с него не спесь собьешь. Так ты его прикончишь.
Теперь удары ногой приходились по лицу. Кровь текла из ушей магистрата. Скулы его посинели, в тишине часовни удары звучали приглушенно и странно, напоминая стоны.
Вмешалась Красотка. Она пихнула Четверонога:
— Пойду за команданте. Ты арестанта того и гляди прикончишь.
В руках Четверонога все еще был засов, и он метнул его, словно копье, в груду падших святых. Попал Пресвятой Деве в щеку, но статуя и ухом не повела. Тяжелый засов загрохотал, прокатилось гулкое эхо. Четвероног приблизил нос вплотную к лицу Красотки.
— Больше не вздумай меня пихать. Здесь командую я.
Глаза его покраснели, изо рта несло сырым мясом. Красотка отшатнулась. Четвероног распахнул двери. Он собрался выходить, но сперва бросил взгляд на неподвижное, свернувшееся клубком тело магистрата.
— Этот еще наплачется, когда проснется, — буркнул он. — У него даже яйца ныть будут. Спесь я с него точно сбил, поглядим теперь, что решит команданте.
И вышел, насвистывая веселую песенку.
Клещ опустился на одно колено и заглянул магистрату в лицо.
— Похоже, он уже не очнется, — сказал он.
— Правда? — удивилась Красотка и тоже опустилась на колени возле окровавленного лица магистрата. — Нет, — уверенно проговорила она. — Он жив. Видно, что дышит, давай положим его на скамью, или, может, воды принести?
— Не вздумай. Это ответственность Четверонога. Как по мне, так этот докторишка уже кусок мяса. Если и жив еще, то помирает. Недолго осталось.
Красотка углядела на кирпичном полу зуб магистрата. Аккуратно взяла его кончиками пальцев и принялась рассматривать в свете электрической лампочки.
— Глянь, тут что-то вроде корешков. Хороший был зуб, белый и твердый, словно жемчужина.
— Ты хорошо сделала, защитив его от этого жеребца, — отозвался Клещ. — А то потом команданте с нас за него спросит. — Он провел по волосам пятерней на манер гребенки и задумался. — А знаешь, ведь этот старик спас тебя, Красотка, на руках из горящей машины вытащил. А вот Портянка, Ворвор и Перепихон остались внутри, потому что отключились. И никому из нас и в голову не пришло их вытаскивать. Времени не было. Да и те не поторопились прийти в себя, сами себе помочь не сумели. И с тобой могло быть то же самое, но тебя спас магистрат, Красотка. Тебя ж так тряхануло, что ты вырубилась.
Говоря это, он опустился на одну из скамей часовни. Вытащил пачку сигарет.
— Хочешь, Красотка?
Та его не слышала. Она глядела на тело магистрата широко открытыми глазами, разинув в жуткой гримасе рот. Из уголков потекли слюни.
Но вдруг она пнула тело магистрата, раз, другой. Потом еще раз. Взглянула с торжеством на Клеща и взвизгнула:
— А мне плевать. — И продолжила наносить удары ногой в лицо магистрата. — Плевать мне на то, что этот сукин сын меня спас.
Клещ, покачивая головой, курил.
2
До появления в часовне Нимио Кадены в нее один за другим вошли мужчины в плащах и шляпах, словно только что явились откуда-то из жарких стран, причем все они были незнакомцами для Красотки и Клеща, которые к тому времени ретировались в угол часовни покурить. Двенадцать или даже пятнадцать мужчин переступали через поверженное тело Начо Кайседо, не обращая на него ни малейшего внимания, и занимали места на скамьях, будто помолиться пришли. Голубоватым холодом веяло от их лбов, холод струился из колючих глаз, слетал с плотно сжатых губ. Их сплачивало общее нетерпение. Неподвижные, ни слова ни говоря, не выкурив сигаретки и даже не меняя положение ног, они ждали. Признаки жизни проявились в них только в тот момент, когда порог часовни переступил Нимио Кадена в сопровождении человека, которого все называли Доктор М., и Четверонога. Тогда все зашевелились и стали потягиваться.
— А с этим что? Спесь с него сбили? — произнес Нимио Кадена в пустоту, не обращаясь ни к кому в особенности: руки в боки, носок туфли наступил на окровавленный галстук магистрата.
Никто не проронил ни слова.
— Чего он здесь валяется? — Теперь Нимио обращался к Четвероногу. — Надеюсь, вы не обдернулись.
Ни один из тех, кто занимался магистратом, на вопрос не ответил: Красотка кусала губы, Клещ давил ногой на полу окурок, а Четвероног чесал в затылке. Команданте не остановился, когда Доктор М. склонился над магистратом и молча улыбнулся, подтвердив, что тот кончился.
  
— Но я умею бить ногами и знаю меру, — заявил Четвероног. — Я точно оставил его живым. Зуб ему повредил, это да, но и только. Не с чего ему было помирать. Делов-то.