Дом ярости

И хотя в эту пятницу, день родительского юбилея, у Франции не было времени на подготовку ходатайства о смене имени, она пообещала себе заняться этим делом в ближайший понедельник с утра; «какие-то считаные часы осталось мне быть Францией, — думала она, — а потом меня будут звать… не знаю как, но уж точно не как сейчас».
А еще на столе ее лежал маленький желтый конверт с ее именем и адресом. До сих пор он как-то не попадался ей на глаза; на почтовом штемпеле виднелось число недельной давности; «промашка Ирис, — подумала девушка, — не вручила мне лично в руки корреспонденцию, а ведь это могло быть известие о чьей-либо смерти, а я ни сном ни духом, целую неделю знать ничего не знаю; впрочем, от куда у меня такие мрачные мысли, кто же мог умереть?»
  
Франция, девушка стройная и хрупкая, как и ее сестры — всех их отличало изящество, подчеркнутое меланхоличным взглядом, — в прошлом году получила диплом по архитектуре. В студенческие годы она мечтала продолжить обучение в Канаде: поступить в магистратуру, потом в аспирантуру, — однако ее жених Родольфо Кортес, биолог, также недавно окончивший университет, сделался непреодолимым препятствием для реализации этих планов. С его точки зрения, первым шагом на пути к совместному счастью должна была стать женитьба, вторым и третьим — рождение детей и выбор местом жительства города Кали [4] вселение в дом с бассейном неподалеку от дома его родителей. Грезы о магистратуре и докторской степени развеялись как дым.
На оборотной стороне желтого конверта значилось имя отправителя: Тереса Алькоба. Тереса была лучшей подругой Франции и жила в Кали. Это девушку заинтриговало: с Тересой она обычно общалась по телефону. Франция вскрыла конверт. Узнав почерк подруги, принялась читать. Вместе с краткой запиской в конверт была вложена согнутая пополам газетная вырезка. По мере того как глаза пробегали по строчкам, улыбка стиралась с лица Франции:
Прости меня, дорогая Франция, но мой долг подруги — открыть тебе глаза. Постарайся не слишком страдать.
Страдай лишь в меру необходимости.
Нет такого несчастия, которое длилось бы сто лет, и тела, которое бы его вынесло.
Тереса
Газетную вырезку Франция разворачивала так, словно прикасалась к мерзкой коже ядовитой змеи, что внезапно повернула к ней голову и укусила в самую душу: там было фото ее суженого, Родольфито Кортеса. Облаченный в выходной костюм, он выпуклыми лягушачьими глазами глядел прямо в камеру, а внизу крупными буквами было написано:
Сегодня вечером в клубе «Колумбия» города Кали свежеиспеченный обладатель университетского диплома по биологии Родольфо Кортес Мехиа объявит о своем намерении сочетаться браком с Гортензией Бурбано Альварадо, бакалавром Колледжа Апостола Сантьяго. В присутствии губернатора дель Валье, отца невесты, доктора…
Читать дальше не было сил. Вырезка упала к ногам Франции. Девушка побледнела, похолодела как лед и, не веря самой себе, поняла, что вокруг сгущается ночная тьма — сначала перед глазами, потом в ней самой.
Она лишилась чувств.
5
Ранний приход братьев Ике и Рикардо Кастаньеда, племянников Альмы Сантакрус, стал сущим спасением. Тетка немедленно распорядилась провести их в малую гостиную, небольшое помещение перед столовой, подать им кофе, и пусть они там ее дожидаются, но только вдвоем.
Оба брата прикатили на мотоциклах; это были те самые два брата, которым однажды дядюшка Хесус устроил звонок из больницы с известием о своей смерти. Парни приходились ровесниками Франции и Лиссабоне, но, в отличие от Франции, ни один из них не доучился в университете, да и не собирался: каждый устроился на теплое местечко в министерстве юстиции, где обоих признавали имеющими докторскую степень по юриспруденции. Отнесение их в эту категорию, как и занимаемые ими должности, которым могли бы позавидовать и дипломированные специалисты, причем с опытом работы, являлись подарком магистрата Кайседо, который время от времени пользовался своим влиянием ради вспомоществования родственничкам по части раздачи им весьма недурных постов. Такого рода употребления и злоупотребления своим влиянием нимало не беспокоили магистрата: именно так он и должен был поступать, то же самое сделал бы на его месте любой другой гражданин страны.
Ике Кастаньеда с младых ногтей питал нездоровую страсть к Франции, ничем, по ее словам, не сдерживаемое идолопоклонство; этим и объяснялся тот факт, что он примчался на юбилей сильно заранее, лелея надежду остаться с ней наедине: в безумии любовной горячки он намеревался безотлагательно просить ее руки. Рикардо, горой стоявший за брата, чувствовал себя обязанным быть, в свою очередь, влюбленным в Лиссабону, вторую дочь супругов Кайседо, застенчивую студентку фельдшерской школы. Будучи конфидентом Ике, Рикардо ходил за братом тенью и оказывал ему всяческое содействие, служа и вестовым, и секретарем, к тому же с благодарностью прислушивался к его советам, весьма ценным, если имеешь в виду и дальше держаться за свое место служащего с белым воротничком и галстуком в министерстве, где он, в точности следуя полученным советам, вступил в профсоюз; Ике убедил его в том, что в таком случае его уже никогда не смогут выкинуть на улицу, что даже самые тупые, самые криворукие не окажутся за порогом, если они члены профсоюза, и прибавил, что хорошо бы им распределить усилия: Ике будет работать под боком у начальства, а Рикардо — среди рабочих лошадок, и так они всегда прикроют друг другу спину, как два разведчика или контрразведчика; прям как в кино — думал про себя увлеченный этой перспективой Рикардо.
Альма Сантакрус появилась в малой гостиной в смятении чувств; она вошла в купальном халате, а на лице ее отражалась такая скорбь, что племянники тотчас же решили, будто кто-то только что отошел в мир иной, наверняка сам магистрат — кто ж еще мог помереть в этой семье с шестью девицами на выданье, не предназначенными в жертву богам? Братья забеспокоились, поскольку без покровительства магистрата жизнь в министерстве легкой для них уже не будет. Услышав о причине скорби тетки, оба дружно, с явным облегчением расхохотались: речь идет всего-то о Доходяге; так что нужно сделать? Они с нетерпением, хотя и с некоторым опасением, слушали свою тетушку, вспыльчивый нрав которой давно уже стал притчей во языцех. Тетушка Альма, столь же щедрая, сколь и самовластная, выглядела огорченной не на шутку. И они пытались выловить хоть мало-мальский смысл в ее словах, какими бы они ни казались абсурдными:
— Хесус заявил в кухне, что сейчас помрет, и теперь то ли спит, то ли лежит мертвый у печки. Или притворяется мертвым, а сам спит, с ним никогда толком не знаешь, и он собирается остаться здесь, на прием, а с него станется — он и монсеньора Идальго танцевать потащит, за ним не заржавеет. Вот ключи от фургона. Найдете его в кухне; если не послушается, если не проснется, тогда тащите его в гараж, подобру-поздорову или силой, посадите в машину и увезите прочь, как можно дальше от Боготы, ладно, не слишком далеко, но за пределы Боготы — в Чиа или Табио, сами выбирайте, — и снимите ему номер в отеле с пансионом на три дня. Чтобы не смог вернуться в дом сегодня, вот о чем я толкую, и тогда Господь и я сумеем вас отблагодарить.
  
И она протянула Ике пачку банкнот на расходы. Ике сунул банкноты в карман, но попытался спорить:
— А Самбранито, тетушка? Разве не может его отвезти Самбранито — он же как-никак шофер.
— Но я не хочу, чтобы кто-то знал о таком решении деликатной проблемы; пусть это останется между нами, кровными родственниками. Самбранито поедет на «мерседесе» за Адельфой и Эмператрис, это мои сестры, если ты вдруг запамятовал; кроме того, Адельфа должна быть со своими дочками, трусишка. Тебе что, страшно?