Дом ярости

— Гляди у меня, когда я тебя найду, Ирис. Грех ведь это. Будешь еще локти-то кусать.
Она как будто знала, что Ирис здесь, на улице, в объятиях постового.
— Не стану закрывать дверь: вдруг ты ключи потеряла, Ирис. Попрощайся и — домой.
Еще несколько секунд чувствовалось ее присутствие. А потом наступила тишина. Ирис и Марино засмеялись. Густые деревья надежно укрывали их от непрошеных взглядов; стояла уже глухая ночь, и игравшие в бейсбол мальчишки давно позабыли о празднике, как и их матери. Ирис в жизни и представить себе не могла, что когда-нибудь решится на такой смелый поступок: рискнет не подчиниться. Разумеется, окажись на месте Хуаны сеньора Альма, Ирис, до смерти перепугавшись, немедленно бы повиновалась. А вот ослушаться Хуану она себе позволила. Хуана была сварливой старухой, но еще и подругой, вот почему, несмотря на угрозы, оставила дверь открытой, хотя ключи у Ирис были. Удовлетворенная, девушка глубоко вздохнула. Ее целовал Марино — а целовал ли? — поцелуи больше походили на укусы.
  
Ирис спрашивала себя, не следует ли ей помчаться к двери. Руки Марино проникали все дальше, все глубже. Она этого не хотела, но не воспротивилась. Что это с ней происходит? Подобного никогда прежде не случалось. Тело ей уже не принадлежало, оно ее не слушалось, оно таяло; а ведь она самым честным образом работала — весь день и практически весь вечер одна занималась детьми.
Детьми.
Когда появились клоуны, началось первое испытание: усадить ребят, распределив их по возрастам в «детском уголке», под воздушными шариками и лентами серпантина, между пенопластовыми жирафами. Все та же Ирис руководила установкой подмостков, на которых разместили реквизит; после клоунов разыгрывалось кукольное представление, но прежде нужно было еще накормить обедом кукловодов и…
Однако главное испытание началось, когда к ночи клоуны и кукловоды удалились: Ирис осталась одна.
Ей пришлось прыгать через веревочку, играть в прятки, в безголовую монахиню, в сыщиков и преступников, а также в жмурки, пока дети окончательно не выбились из сил; потом отводить их, как стадо овец, в предназначенную для них комнату на втором этаже, наполненную игрушками, подушками и тюфяками, управляясь с малышней точно так же, как перегоняли скот в фильме о ковбоях; а затем она должна была усадить самых маленьких на горшок, чтобы они покакали, после чего вытереть им попки; после этого ей выпало высмаркивать носы, утихомиривать ссоры, разводить драчунов и прекращать драки, жертвой которых она же сама и оказалась, — это ей доставались синяки: как ни крути, но пинок, даже от мелкого, это все ж таки пинок (кое-кто из малышни носил ортопедическую обувь), это ее ноги покрылись царапинами, словно на нее напала стая кошек; в конце концов она уложила деток по импровизированным кроваткам, чтобы они уснули и спокойно спали до окончания праздника, — господи, да когда он только закончится? Наверняка ближе к рассвету. И ей же придется заняться малявками, когда они проснутся: успокаивать, чтобы не плакали, всех и каждого накормить, а потом, свежепричесанных, вручить их мамочкам-полуночницам, в чем-то кающимся, вечно чем-то недовольным, постоянно пребывающим на ножах со своими упившимися вдрызг муженьками.
Все, что касалось детей, стало для нее настоящим испытанием огнем.
В гостиной на втором этаже, битком набитой игрушками, она усадила детей на подушки и принялась рассказывать им сказки. Ей бы очень хотелось, чтобы Уриэла помогла ей хоть в этом, — и куда только подевалась Уриэла? Ах да, ведь сеньора Альма увела ее в столовую. И как только исхитряется Уриэла играть с детьми, никогда от них не уставая? Как она вообще может быть от них без ума? Самой Ирис, к примеру, не очень нравится возиться с мелкими, или, вернее, совсем не нравится; и то сказать, ведь Уриэле никогда не приходилось помогать малышне какать, Уриэла не вытирает им попки, а возиться с детскими какашками — это совсем другое дело, подумалось Ирис, и она удивилась сама себе: никогда прежде не приходила ей в голову такая мысль; она еще долго крутила в уме, что Уриэла не вытирает попки и что какашки сильно меняют дело. К собственному изумлению, Ирис в первый раз в жизни ненавидела Уриэлу. Если Уриэла ей как сестра, то откуда вдруг взялась такая ненависть к ней? Ирис сделала сверхчеловеческое усилие, чтобы не расплакаться и не броситься на поиски Уриэлы с целью просить у нее прощения за мысли о какашках и различиях между собой и ею.
А когда дети, сломленные усталостью, наконец-то уснули, она каждого, одного за другим, укрыла одеялом и погасила в гостиной свет. На полу — целое море спящей ребятни. И Ирис спросила себя, не лучше ли ей тоже лечь спать здесь, на детском матрасике? От всех этих тел шло тепло, какое-то свечение розового цвета, так что оставалось только вытянуться в этом свечении и отдаться на волю сна, уснуть, и дай бог, навсегда, уснуть невинной, не от мира сего. Нет, нельзя, прикрикнула она на саму себя. Если она сейчас ляжет спать рядом с малышами, сеньора Альма ни в коем случае этого не одобрит.
Ноги у нее задрожали.
Ирис закрыла за собой дверь и, покачиваясь, пошла по винтовой лестнице вниз.
От утомления и чувства горечи она едва не теряла сознание, жизнь ее и в самом деле была совсем не сахар: разве этот грязный боров, от которого боровом и разило, не обнюхал ее сегодня утром? «Еще чуть-чуть, и он бы мне вставил. И почему я только не переоделась? Боже ты мой, теперь я тоже пропахла боровом».
Ирис шла в кухню, а вокруг нее гремела музыка, насыщая воздух электричеством, и музыка эта ее оживила; музыка вливала в нее тепло, подзуживала ее, жалила. Ей захотелось выйти из дома; захотелось пойти в магазин и купить соленых орешков; никто ее об этом не просил, и никто ее туда не посылал, она просто пошла купить соленых орешков на собственные деньги, но вот только магазин оказался закрыт; впрочем, она так и думала.
Однако на улице ее поджидал Марино Охеда и отпускать ее не собирался.
12
Через несколько мгновений после того, как мулица перемахнула через ограду, у входа во двор показались клоуны: трое рыжих с улыбками до ушей, не произнося ни звука, махали детям руками. Клоуны то исчезали, то вновь появлялись, и ребятишки стайками покидали двор: с радостными криками они устремились за клоунами, лавируя между телами взрослых, уподобляясь оглушительно ревущему потоку; время от времени им удавалось клоунов увидеть, а те то делали им знаки, маня за собой, то вдруг исчезали из виду, и малышня возобновляла преследование. Клоунов на праздник пригласила сеньора Альма. Ирис и Хуана присматривали за детворой; Ирис помогала самым маленьким, тем, кто отстал, кто плакал, кто упал. В этой суматохе мельтешащей мелюзги Хуану Колиму одолевали вопросы о сдохшей собаке, о ее похоронах, о Самбранито, и, перебрав самые разные версии, она пришла к выводу, что старик вряд ли смог закопать собаку, — он, наверное, положил ее в мешок, чтобы выбросить его в речку Богота. Слыхала она и о том, что мулица, как попугай, перелетела через ограду, но только поверить в это кухарка никак не могла. Поэтому-то Хуана решила, что на самом деле Самбранито попросту спит. Он наверняка ушел к себе, заключила она.
Придя к этой мысли, Хуана заперла большие ворота во двор на висячий замок.
  
Часть шестая
 
1
Предсказания Начо Кайседо откладывались. После окончания обеда он заявил, что лучше подождать, пока стемнеет, чтобы он мог «войти в союз» с предвестниками: свет дня не может послужить хорошим проводником, сказал он, а вот ночь и пророчества идут рука об руку, как пара влюбленных. Женщины разом выдохнули трогательное «О-о-о!». Пятнадцатилетняя Марианита Веласко, дочь крупного экспортера бананов Кристо Марии, оказалась из самых нетерпеливых; она просто умирала от желания стать свидетельницей предзнаменований; ей говорили, что предстоит адская игра. Ее отличали высокий выпуклый лоб восковой бледности, выдававший в ней девушку задумчивую, серые глаза, неподвижные и невыразительные, как литавры, и распущенные черные волосы до колен. Губы ее выражали неизменное презрение; ни к одному из предложенных на обед блюд она не прикоснулась, а потребовала «Пресли-бургер», который нужно было доставить из американского ресторана; в общем, выглядела она не только разочарованной, но и откровенно скучающей. Магистрат выдал ей некий аванс: предрек, что менее чем через три десятка лет воду начнут продавать в бутылках и бутылка воды будет стоить дороже, чем бутылка кока-колы. «Мир будет страдать от жажды, — объявил Начо. — Это станет началом конца». Ошеломление девочки, как и многих других присутствующих, оказалось искренним: вода в бутылках? дороже, чем кока-кола? Предсказание разочаровало. Все подумали, что магистрат над ними издевается, и потому на пророчествах никто больше не настаивал.