Дом ярости
Всех троих он знает.
Этот лысый — разве не встречал он этого типа, что прикидывается фокусником, на ярмарке, битком набитой шлюхами? Да что он вообще делает здесь, в доме магистрата? Нет, поглядите только, каких дружков завел себе Начо Кайседо, этот фокусник просто пошляк, скользкий тип, гадина. Велогонщик Райо — шут, учителишка в школе, где Начо Кайседо проводит свои «мероприятия»; но вот университетский преподаватель Зулу — крупная рыба… этот светоч разума студентка обвинила в изнасиловании; и магистрат Кайседо спас его от гильотины; какого же полета птицы! «Я должен был заняться Перлой, едва увидев ее в подобной компании; нужно сию же минуту ее найти, посмотреть на нее и выяснить, было оно или же не было».
Наконец вместе с Тиной он вошел в дом.
Желание уже не было столь острым.
Он позабыл об Ирис, позабыл о Тине, теперь для него не существовало ничего, кроме Перлы: этой давалки, которой следует преподать урок, как необъезженной кобылке, в чьи бока следует вонзить шпоры, кому нужно показать, кто сидит в седле, кто сверху, а кто внизу, кто хлещет хлыстом, а кто эти удары получает.
7Поднимаясь по лестнице, Тина Тобон позволила себе такую бестактность, как обвить его сзади руками и подтянуться вверх.
— Поцелуй меня, — потребовала она.
— Погоди, — ответил Цезарь, вырываясь из ее рук, — и держи рот на замке.
На верхнем этаже не слышалось ни звука, за выстроившимися в ряд дверями никого не было. Полумрак, затопивший гостиную, вытекал в главный коридор, ведущий к балкону. Цезарь издалека узнал фигурку, что прислонилась к ограде, узнал этот нимб вокруг головы жены, как будто погруженной в созерцание. Осторожно, на цыпочках, он двинулся к балкону, но на полдороге остановился. Да она ведь спит, подумал он; не впервой ему видеть, как эта шлюха дрыхнет стоя.
Цезарь и Тина оказались в маленькой комнатке перед балконом, расположенной рядом с комнатой Уриэлы; здесь стояли два мягких кресла и журнальный столик с вазой фруктов. Цезарь уселся в одно кресло, Тина в другое, и оба, не издав ни звука, замерли, наблюдая за стоящей на балконе фигурой. Внезапно испугавшись, Тина вдруг отвела взгляд: что-то должно было произойти. И вот Цезарь встает с кресла и делает три шага к балкону, вытянув руки к Перле, но и только. После чего он вернулся к Тине: посадил ее себе на колени и стал целовать. И вдруг словно застыл — голова на груди Тины, ухо у ее сердца, словно слушает его стук. На коже обоих проступает холодный пот. Цезарь, чувствуя, что его распирает желание, то ли сказал вслух, то ли подумал: «Вот бы она полетела вниз головой и… прощай, сучка, — схватил бы ее за ноги, поднял повыше, заставил посмотреть вниз, в пустоту, и отпустил бы, черт ее подери, пусть себе шею сломает». В эту секунду Тина начала его целовать, но он отстранился и уставился ей в глаза. А сам облизывал себе губы, кусал их. Тина вздрогнула, Цезарь же снова пошел к Перле, на этот раз — решительно. Лицо застыло в немо хохочущей маске; он ступал медленно, но точно выверяя каждый шаг; обхватив жену за талию своими ручищами, он поднял и швырнул ее за ограду вниз головой. Как раз в этот момент, словно по мановению волшебной палочки, послышался дружный рев гостей, которые приветствовали начало кумбии. Цезарь вернулся к креслу, глядя на свои руки с некоторым удивлением, как будто они ему не принадлежали; и вот он смотрел на эти дрожащие, чужие, не свои руки. «Это не одно и то же — сделать такое с матерью своих детей или с кем-то еще», — ворочал он в голове мысль, словно оправдываясь. После чего опустился рядом с Тиной, все это время просидевшей с повернутым набок, в черноту лицом: присутствовать при подобной сцене она не желала. Цезарь обмяк и обливался потом, не в силах посмотреть вниз, своими глазами увидеть последствия содеянного, вместо этого он пошел назад, к креслам и Тине, чтобы она вернула его к жизни, чтобы спасла от этого ужаса. Однако Тина глядела в сторону и ничего не видела. «Если подумать, — размышлял Цезарь, то это даже хорошо, что Тина на меня не смотрела, да и мне лучше не выглядывать с балкона, потому что, не ровен час, кто-нибудь возьмет да и узнает меня. Каким же я оказался скотом», — выдохнул он наконец и, как маленький мальчик, повесил голову, ощутив подступившие слезы. Но в этот момент он услышал некое подобие стона: это была Тина Тобон, она его целовала, сев на него верхом, тиская и сжимая — и откуда только силы брались? — и вот она уже расстегивает ему ширинку.
— Слушай, — говорит ей Цезарь, — а ты разве ей не сестра?
— Я — больше, чем сестра, — выдыхает она, — я — твоя, — и находит то, что искала, и уговаривает, а ее клетчатая юбочка задрана уже чуть не до пояса, расстегнутые пуговки на блузке открывают доступ к обезумевшим грудям, ее шелковый галстук болтается на спине поводком диковинного животного, и оба они яростно совокупляются, еще и еще раз, до крика, их пот перемешивается, оба не сводят друг с друга глаз, словно из них вот-вот вырвется одинаково безумный хохот.
Закончив, Цезарь освободился от тела Тины, одним прыжком поднялся на ноги и объявил ей с высоты своего роста:
— Уходим. Нужно быть там, где нас смогут увидеть.
8— Что делать, Самбранито, сходите, посмотрите, так ли это, возьмите хлопоты на себя. Если во дворе и в самом деле сдохла собака, сделайте то, что велит сеньора; у меня нет времени на похороны, дай бог всех этих танцоров накормить. Заройте этого пса и идите спать.
Хуана Колима, обтерев о фартук руки, повернулась к Самбранито, продолжавшему сверлить ее раздраженным взглядом. Он как раз говорил Хуане, что идет спать, когда с известием о дохлой собаке примчались мальчишки. Повезло еще, что пока не стемнело, подумал Самбранито, если вдруг и вправду придется хоронить пса.
Мальчишки облепили его со всех сторон, с нетерпением ожидая его решения.
— Сходите во двор с ребятами, — повторила Хуана, — сеньора шутить не любит. Если уж она велела зарыть собаку, то это — чистая правда, не выдумки. А потом пойдете спать.
— Никакие это не выдумки, — загудел рой мальчишек. — А еще она велела нам помочь выкопать яму.
И Самбранито двинулся из кухни в сопровождении громких криков, не сводимых с него взглядов и множества рук, непременно желавших к нему прикоснуться. Самбранито снова подумал о том, что, хвала Господу, еще не стемнело.
— Вам понадобится лопата, — заявил ему старший из Цезарей. — Тетя Альма сказала закопать пса на шесть метров под землей.
Ну да, разумеется, подумал Самбранито, лучше б сказала — на шесть метров под цементом.
А мальчишкам ответил:
— Сперва поглядим.
Самбранито был уже далеко не таким, как прежде, что сам он хорошо понимал: знал о своей все нараставшей лени, о том, что у него болят коленные суставы, болят пальцы на ногах, болит и здесь и там, что любое поручение он теперь выполнял неохотно, что давно утратил и сосредоточенность, и точность, а на днях магистрат заявил ему: «Если у вас, Самбранито, есть желание выйти на пенсию, так вы только скажите: я буду платить вам, как и раньше, каждый месяц, а вы сможете уехать к себе в деревню, купите там домик с палисадником и гамаком, будете спать, когда захочется, и уже не нужно будет на нас работать». И речь об этом зашла исключительно потому, что в тот день он уснул за обедом, уронив голову на стол рядышком с тарелкой. Самбранито тогда перепугался и попросил прощения, объяснил, что прошлой ночью плохо спал. Возраст свой он тщательно скрывал: ему было уже под восемьдесят, но все думали, что пошел седьмой десяток; он и сам провозглашал это каждый год: мне пошел седьмой десяток, на пенсию пока не собираюсь. На самом же деле он с трудом просыпался. Для него счастье заключалось в том, чтобы засыпать, едва проснувшись, а верхом блаженства — чтобы дали ему спать все время, до самой смерти.
В этом большом доме у него имелась своя комната с окном, выходившим в задний дворик, за кухней, по соседству с той, где спали Ирис и Хуана, и оба эти помещения были довольно большими, с отдельными входами, своего рода квартирки, каждая с туалетом и телевизором. Магистрат взял его на службу много-много лет назад; когда-то Самбранито служил обычным курьером в министерстве юстиции, но его вынудили уволиться, обвинив в краже кольца с изумрудом, оставленным секретаршей министра на рабочем столе. У него не было жены. Не было детей. Не было друзей. И он состарился.