Кровь песков (ЛП)

За камнями клочок брезента хлопал на ветру — сорванный с подпорок шалаша. Кира рухнула на колени и полезла в щель между камней, что служили стеной разрушенному укрытию.
Вернулась, прижимая к груди потрёпанный ранец. Высыпала содержимое в песок: истёртая праща, помятый котелок, пара разношёрстной одежды. Она провела ладонями по этим мелочам, и лицо перекосило — горе, как резь.
  
— Я здесь жила, — сказала она. — Это было всё, что я знала.
У меня подломились колени; я осел рядом. Злость — всегда на коротком поводке — рванула цепь. Но слепой жар остудила тоска — до костей.
— Сколько? — спросил я.
— Почти десять лет.
Руки задрожали — с трудом удерживал ярость при виде того, как она выжила на волоске — почти девчонка, когда её вышвырнули в пустыню одну.
— Дело было не в голоде, не в жажде и не в хищниках, — будто услышав моё, сказала она, перебирая почти истлевшие ремни пращи. — В одиночестве. В том знании, что в мире нет ни одного, кому важно — жива я или нет.
Я знаю, каково это — быть одному. Но мой опыт бледнел рядом с тем, что лежало передо мной. Меня изолировала сила и тяжесть ожиданий, наваленных на плечи. Здесь, среди диких песков, Кира была по-настоящему одна.
Я обнял её за талию и прижал к себе. Она пошла — сама, повернулась, уткнулась лицом в грудь. Ничего общего с той дикой женщиной, что рычала на меня в этом самом оазисе. Я сжал её так, будто мог вдавить её силуэт себе в душу.
— Ты больше не одна, — прошептал в её волосы, вдыхая терпкий дым, под которым всё равно слышался её тёплый, земной запах. — И мне было важно, выживешь ты или нет, с той самой секунды, как ты плюнула мне в лицо.
Кира прыснула у меня в груди, но обхватила меня поперёк спины:
— По-моему, ты твёрдо склонялся к моему «нет».
Я покачал головой, губы скользнули по макушке.
— С того момента, как я увидел тебя — дикую, непокорную, — ты начала вплетаться в мою судьбу. Когда ты умчалась в ночь, я всё равно видел твоё лицо — снова и снова. Хоть и не понимал зачем.
— А сейчас понимаешь?
Она подняла на меня лицо — раскрасневшееся от жары, и по щеке скатилась одинокая слеза. Я поймал её большим пальцем.
— Думаю, пустыня пыталась мне сказать кое-что. Обычно шёпот силы в голове уводит меня — в лучшем случае отвлекает, в худшем сводит с ума. Но тогда… хотел, чтобы я понял: ты — единственная, кто мне равен. Кто поймёт моё одиночество. Кто сможет расколоть панцирь, в котором я себя замуровал.
Кира моргнула, отгоняя влагу с ресниц.
— Пойдём купаться.
Я даже отпрянул от такого поворота. Уголок её губ дрогнул.
— Я хочу оставить здесь хорошую память. Чтобы заглушила худшие.
Я поднялся, подхватив её на руки. Она обвила меня за шею, за талию — отпустила только у кромки воды.
Там она носком сбросила сапоги; остальное шуршало по песку — слой за слоем. Мне пришлось оторвать взгляд от каждого дюйма открывающейся кожи и заняться собственными вещами. Я снял саблю с плеч, бережно положил в песок, потом добрался до остального. К тому времени, как я разделся, Кира уже вошла — вода ласкала её мускулистые бёдра.
Я поспешил следом, только вытащил из сумы кусок мыла. Догнав, нашёл её по грудь в воде — солнечные линии её тела не крали ни крупицы от фигуры воина. Но сушило рот не это — взгляд. Как она смотрела на мою обнажённую кожу — грудь, плечи, ниже. После стольких лет под слоем ткани каждый её штрих по мне кружил голову.
Она шагнула ко мне — навстречу — и тихо вынула мыло из моей вялой ладони.
И начала меня мыть. Вела кусок по груди и животу, не торопясь, как будто изучала пальцами все ложбинки и уступы мышц. Я жаждал ответить тем же, но тело будто выключили — я тонул в том, как меня бережно обследуют. Иное, чем наша прежняя жаркая, стремительная близость: здесь её касание было медленным, намеренным. Без кожи — ни на дюйм.
Она обошла за спину, вспенила волосы, теребя завитки на затылке; меня прошиб озноб. Пальцы скользнули ниже — над ожоговыми клеймами на плечах — то места покалывали, то немели, где нервы выгорели. Я уже дрожал по-настоящему.
— Что случилось? — её дыхание щекотало затылок.
— Страшно, — выдавил, зажмурившись.
— Меня боишься? — тепло её кожи едва не отстранилось; я резко мотнул головой. Прижал её ладонь к своему плечу.
— Келвар едва не разорвал пустыню из любви к жене. А я… — воздух сорвался из меня рывком. — Мир не переживёт того, что я к тебе чувствую.
Её лоб лёг мне меж лопаток — и мне вдруг понадобилось её больше. Срочно. Везде.
Я повернулся, зарыв пальцы в её волосы, откинул лицо и поцеловал. С плеском мыло выпало из её руки. Её губы раскрылись легко, но язык тут же бросил вызов. В этом бою, как и в каждом, она была дерзкой. Опьяняющей. Желание победить накрыло почти так же, как жар у основания позвоночника и плоть, переполненная до боли.
Хотелось взять верх. И хотелось лечь в прах.
Не разжимая поцелуя, я повёл её назад — к дальнему краю, где воду подпирали плоские плиты. Колени упёрлись в кромку, и она села — я рухнул на колени в воду следом.
Её вздох сорвался, когда я подтянул её к самому краю, ладонями обнимая бёдра. Я поднял взгляд из-между её ног; пальцы пошли по внутренней стороне — мышцы дёрнулись.
— Можно? — коснулся губами колена.
Она кивнула:
— С тобой — всегда да.
Я полз вверх по бедру, покусывая, целуя. Перекинул её ноги себе на плечи. Открытая вот так, она пахла одуряюще — и я больше не выдержал.
Первый же долгий лиз по центру — и у меня закатились глаза — от вкуса и от её придушенного взвизга. Я начал медленно, вспоминая, что ей по душе, водил, пока её пальцы не вонзились мне в волосы.
Когда я добавил пальцы — медленно вошёл — стоны и всхлипы взлетели на октаву. Царапка превратилась в хватку. Бёдра дрожали у моих ушей — близко. Я ускорился — пальцы и язык в одном ритме, бесслёзно жадный. Мне нужно было её растворение — почувствовать, как расползается то, что делаю.
Её крик был самым прекрасным, что я слышал. Её пульсация сжала мои пальцы, а её вкус залил меня тёплой волной. Этого, помноженного на срыв её магии через меня, хватило, чтобы я застонал сам — отклик боли-наслаждения прошил нас обоих. Я лизал, не отрываясь, ловя каждую дрожь — только бы снова.
Кира тянула меня выше, но я качнул головой:
— Ещё раз, — хрип сорвал слова. Я собирался «победить» её — но теперь это я просил.
Она позволила. Ослабила хватку — и я вновь опустился к центру. К тому времени, как её накрыло во второй раз, я был пьян и готов утонуть в ней, пока не перестану дышать.
Но Кира решила иначе: втащила меня на плиту, перевернула на спину. Мозг, и без того в тумане, остановился вовсе — она оседлала меня, скользя по забытому моём напряжении. Я дернулся, когда она смазала меня своей теплотой, — вцепился в её бёдра. Пальцы впились так, что я испугался, как бы не оставить синяков. Кира не возражала. Приподнялась — и уложила мою головку в свой вход.
Она опускалась медленно — мучительно, — и я надеялся, что мои отметины останутся — чтобы потом смотреть и знать: это не морок пустыни, не шаг к безумию. Хотя, когда она пошла, — когда мы поймали общий темп, рвущий остатки рассудка, — я был одержим.
— Это, — я смазал пальцами место, где входил в неё, — в этом количестве… сведёт меня с ума.
Она сжалась вокруг меня так, что я чуть не проглотил язык. Но всё-таки потянулся к её уху и прошептал, срываясь:
— И я больше не хочу быть в себе.
Кира запрокинула голову и поехала — я не мог отвести глаз ни от одного движения, ни от одного её содрогания.
— Посмотри на себя, — прорычал я, хрип чужой. Провёл ладонями по её бокам. Она взглянула вниз, улыбнулась — полупьяная от удовольствия, и в тот миг я был окончательно безоружен. Как не потерять речь, когда на меня так смотрят? Будто чудо — это я, а не она.
  
Мы сорвались вместе. Я взревел её имя. Наши разряды прокатились по связывающей нас магии такой волной, что я был уверен: пустыня вся дрогнула. Пусть так.