Революция. Книга 1. Японский городовой

Старик расплылся в хитрой улыбке.
— На то и притчи, Цуда, чтобы каждый истолковывал их в меру своей мудрости. Может, я сам толкую ее неверно, кто знает. Но вернемся к русскому кораблю, на котором командует человек с большой бородой. Ты умеешь плавать, Цуда?
— В детстве я неплохо ловил черепах.
— На этот раз черепаха окажется покрупнее, притом одетая в броню. Слушай меня внимательно: ты должен будешь поступить так…
* * *
Тридцатого марта 1904 года в доме Гумилевых был бал. Заперев дверь своей комнаты, восемнадцатилетний Коля Гумилев стоял перед зеркалом, стиснув кулаки, и мучился.
Коля родился в Кронштадте в штормовую весеннюю ночь 1886 года. И в этой тревожной страшной непогоде старая нянька из дома Гумилевых простым и добрым сердцем почуяла то, что оказалось невольным пророчеством: «У Колечки будет бурная жизнь».
Но никакой бури в своей жизни он не наблюдал. Гумилев искренне считал себя некрасивым, да он и был некрасив. Череп, суженный кверху, как будто вытянутый щипцами акушера. Гумилев косил, чуть-чуть шепелявил, был слишком худ и неуклюж, с бледными губами и многочисленными следами юношеских прыщей на лице, и часто вот так по вечерам гипнотизировал себя, чтобы стать красавцем. Начитавшись Оскара Уайльда, Николай одно время носил цилиндр, завивал волосы, надевал на них сетку и иногда даже подкрашивал губы и глаза, но затем понял, что выглядит скорее смешным, нежели загадочно-отстраненным…
Тогда Гумилев твердо поверил, что силой воли может переделать свою внешность такими вот упражнениями у зеркала. Казалось, что с каждым днем он и в самом деле становится немного красивее, но сегодня был особенный день — к ним в гости, на бал, впервые приехала Анечка Горенко, с которой он познакомился в Рождественский сочельник… Прекрасная и стройная, с красивыми белыми руками, с густыми черными волосами и с огромными светлыми глазами, так странно выделявшимися на фоне черных волос…
На Рождество они просто пили чай с пряниками и болтали, но бал — это же бал!!! И с тех пор он столько думал об Анечке… Полноте, да нужен ли он ей?!
— Почему я такой урод? Безмолвный и бледный… — спросил у зеркала Николай. Зеркало ничего не отвечало; юноша звонко щелкнул по нему ногтем и махнул рукой:
— Будет что будет.
Он уже подошел к двери, чтобы отпереть ее и направиться к гостям, но остановился.
— Он был безмолвный и бледный, усталый от призрачных снов… Снов… Зов…
Не став отпирать дверь, Николай вернулся к столу и быстро, почти не отрываясь на раздумья, записал:
 
 
Был праздник веселый и шумный,
 
Они повстречалися раз…
 
Она была в неге безумной
 
С манящим мерцанием глаз.
 
А он был безмолвный и бледный,
 
Усталый от призрачных снов.
 
И он не услышал победный
 
Могучий и радостный зов.
 
Друг друга они не узнали
 
И мимо спокойно прошли,
 
Но звезды в лазури рыдали,
 
И где-то напевы звучали
 
О бледном обмане земли. [8]
 
 
Перечитав написанное, он удовлетворенно кивнул, быстро поправил пару описок и повторил:
— Вот теперь уж точно — будет что будет!
* * *
Тридцатого марта 1904 года с наступлением темноты миноносец «Страшный» вместе с другими кораблями отряда миноносцев вышел к островам Саншантоу. Этого требовал секретный пакет из штаба флота, и празднующие Пасху команды с трудом удалось собрать с берега. Разумеется, это не осталось без внимания японской разведки — капитан Сонохара пробрался к условному месту на прибрежной скале и дал специальным фонарем цепочку световых сигналов. Теперь адмирал Того знал о том, что русские миноносцы вышли в море. Но он не догадывался, что «Страшный», отбившись в дожде и тумане от своего отряда, наткнется на японские миноносцы, параллельным курсом идущие к Артуру.
 
Некоторое время команда «Страшного» и японцы принимали друг друга за своих, но затем с миноносца увидели японские крейсеры, шедшие к Артуру, и открыли огонь. Разумеется, бой был неравным: не дотянув нескольких миль до гавани, «Страшный» затонул, но перестрелку заметили с берега, и русская эскадра вышла в море навстречу кораблям Того.
Среди прочих двинулся в проход на внешний рейд и броненосец «Петропавловск», на борту которого находились командующий флотом вице-адмирал Степан Осипович Макаров, начштаба контр-адмирал Молас и прибывший в Порт-Артур несколько дней назад начальник военно-морского отдела штаба великий князь Кирилл Владимирович. Напросился в море и художник Верещагин, приехавший с великим князем делать батальные зарисовки.
Никто не знал, что ночью, пока капитан Сонохара сигналил со скалы, бывший полицейский Цуда Сандзо встретился на берегу с двумя молчаливыми людьми, приплывшими на маленькой лодчонке, сделанной из резины и надутой воздухом. Они говорили по-японски с непривычным акцентом и коротко объяснили Цуда, как нужно пользоваться аппаратом для плавания под водою. Это оказалось довольно легко: взять в рот резиновую трубку с наконечником наподобие детской соски и дышать воздухом, накачанным в железный цилиндр — его привязали Цуда на спину. Один из молчаливых предложил японцу надеть на ноги резиновые тапки с длинными перепончатыми пальцами, как у утки или лягушки, но Цуда отказался — ему было неприятно, да и казалось, что такие глупые тапки только помешают плавать.
— Теперь главное, — сказал второй молчаливый, открывая небольшой ящик. — Это — мина. Ее ты должен прилепить к днищу корабля.
— Чем я должен ее прилепить? — уточнил Цуда.
— Мина магнитная, она будет держаться сама. С дыхательным прибором ты сможешь подплыть к кораблю так, что тебя никто не заметит, только держи направление. Ты умеешь пользоваться компасом?
— Умею, — сказал Цуда.
— А фонарем?
Цуда кивнул.
— Смотри, чтобы свет фонаря случайно не увидели с корабля. Пользуйся им реже.
— Хорошо, — сказал Цуда.
— Мину установишь там, где тебе будет удобнее. Это все, что ты должен сделать. Потом вернешься домой. Все, что мы тебе дали, утопи в море.
— Но это очень полезная вещь, — возразил Цуда, поглаживая железный цилиндр. — Если еще раз накачать туда воздуха, я могу…
— Все, что мы тебе дали, утопи в море, — блеклым голосом повторил молчаливый, и Цуда понял, что спорить с этими людьми не нужно.
— Но почему вы выбрали именно меня? — спросил он, не удержавшись. — Я не ныряльщик, не пловец…
— Когда нужно что-то быстро отрезать, мы берем тот нож, который лежит ближе, а не выбираем самый острый, — так же блекло сказал молчаливый, и Цуда сразу понял, что тот — мудрый человек.
Они вывезли его на милю от берега и помогли спуститься в воду, еще раз указав направление и повторив требование утопить такие ценные предметы. Цуда следовал советам исправно: сверялся с маленьким наручным компасом, изредка всплывая и осторожно осматриваясь, а фонариком не пользовался совсем, потому что в темноте видел неплохо. Однако он немного испугался, когда перед ним неожиданно выросла черная мрачная стена — уходящий в глубину борт броненосца, поросший водорослями и обсиженный морскими жителями.
Сделав несколько глубоких вдохов, Цуда успокоился и принялся прилаживать мину. Она прилипла к металлу так, что не оторвать, но выглядела слишком маленькой, чтобы повредить такой огромный корабль, как «Петропавловск». Но молчаливые, наверное, знали лучше. Да и сам Цуда помнил из давних наставлений своего командира: «Оценивая вражеский замок на расстоянии, не следует забывать о словах: сквозь дым и туман все напоминает горы весной; после дождя все напоминает ясный день. Что-то не удается разглядеть даже в ясную погоду». Броненосец «Петропавловск» был вражеским замком, а иной вражеский замок можно взять, даже проникнув через небольшое отверстие для слива нечистот.