Вне сценария: Чужой канон (СИ)
Но хуже всего были сердца. Этот ритмичный, влажный стук превратил мою голову в камеру пыток. Я слышал пульсацию сотен людей в этом здании: быстрые, дробные удары испуганных, тяжелые и редкие — умирающих, ровные — равнодушных. Это было похоже на то, как если бы я стоял в центре огромного магазина часов, где все маятники сошли с ума. Я чувствовал, как расширяются их аорты, как кровь с шипением проталкивается через клапаны. Один старик этажом выше умирал — его сердце запиналось, пропускало удар, судорожно дергалось и снова затихало. Я задыхался вместе с ним, потому что не мог «развидеть» этот звук. Я был подключен к каждому из них невидимыми проводами, и их жизнь текла через меня, выжигая остатки моего собственного «я».
— Да заткнитесь вы! — я до хруста вжал ладони в уши, пытаясь выдавить барабанные перепонки. — ЗАТКНИТЕСЬ!
Бесполезно. Звук шел не снаружи. Он шел отовсюду. Я слышал, как у медсестры на посту шуршат колготки, когда она перекладывает ногу на ногу. Я слышал, как в подвале здания, в фундаменте, работают гигантские насосы — их низкочастотная вибрация заставляла мои коренные зубы ныть так, что хотелось вырвать их плоскогубцами.
Я сполз с койки на пол, путаясь в трубках. Вцепился пальцами в волосы, пытаясь просто не сойти с ума, не дать реальности окончательно развалиться на куски.
— Это не может быть правдой… — выдохнул я в холодный линолеум. — Это бред. Контузия. Я сейчас проснусь в воронке под дождем.
Я содрал бинты с колена.
Там, где пуля должна была оставить рваную дыру и изуродованную плоть, была кожа. Идеально гладкая, розовая, новая. Без единого шрама. Без единого волоска.
Я напряг ногу, ожидая привычной боли, от которой темнеет в глазах.
Вместо боли внутри сустава что-то звякнуло. Не хрустнуло, как кость, а издало чистый, металлический звук натянутого троса. Будто мои связки заменили на кевларовые нити.
Я дополз до окна и рванул тяжелую штору. И вот тут реальность просто рассыпалась в щепки..
За стеклом не было ни терриконов, ни разбитых пятиэтажек, ни обугленных деревьев. Там был грёбаный Вавилон. Лес из стали и стекла, уходящий в черное небо. Огни — миллионы огней, которые резали мои обострившиеся глаза, как лезвия.
Над крышами небоскребов медленно, как кит в океане, плыл огромный дирижабль. На его боку горела яркая реклама какого-то банка, и я видел каждую отдельную лампочку в этой панели, видел пыль на обшивке этого монстра.
А еще выше, почти в зените, я увидел золотистую точку. Она не летела — она зависла, игнорируя физику. А потом точка рванула. Пространство вокруг нее исказилось, и через секунду до меня докатился двойной хлопок — звуковой барьер. Окна в палате жалобно звякнули, а у меня из носа брызнула горячая кровь. Этот парень в небе только что преодолел сверхзвук прямо над жилыми кварталами.
Я вытер кровь и опустил взгляд на тумбочку. Там лежал журнал Time. На обложке — скуластый мужик в синем костюме с какой-то нелепой буквой на груди и в ярко-красном плаще. Он смотрел в камеру так, будто видел меня сквозь бумагу. Заголовок кричал:
SUPERMAN: PROTECTOR OR THREAT?
— Да ну нахер… — я сел прямо на холодную плитку, прислонившись спиной к батарее. Она была горячей, но я чувствовал ее тепло как легкое покалывание, не более.
Я вспомнил… Зод. Генерал Зод. Пришелец, который хотел перепахать Землю под свои нужды. И теперь его гребаная ДНК текла во мне. Эти ублюдки в белых халатах вкачали инопланетную сыворотку в меня, чтобы просто посмотреть, не сдохнет ли подопытный. Починили солдата, как старый ржавый «жигуль», вставив в него движок от истребителя.
— Пздц… Буркнул я
Сон не кончался.
Даже сквозь толстое стекло и завесу облаков я чувствовал его. Солнце больше не было просто светилом. Оно стало источником питания, к которому меня подключили без моего согласия. Каждый фотон, касавшийся моей кожи, отзывался внутри тяжелым, густым теплом. Энергия не просто впитывалась — она впрессовывалась в мои мышцы, делая их плотными, как вольфрамовые слитки. Я чувствовал, как мои клетки жадно пьют этот свет, раздуваясь от мощи, которую я не просил. Это было похоже на то, как если бы в бак старой «Лады» залили ракетное топливо: внутри всё гудело от избыточного давления, и я знал, что если не найду выход этой силе, она просто разорвет меня изнутри, превратив в сверхновую посреди этого пластикового города.
Этот мир получил нового жильца. И, судя по тому, что я слышал за окном — крики, сирены, скрежет металла — я вообще не уверен, что Нью-Йорку понравится то, что получится, когда я окончательно встану на ноги….
Глава 2. «Город и подвал Барни»
Нью-Йорк вонял гарью, пережаренным дешёвым фастфудом и чем-то специфически электрическим, отчего в горле постоянно першило, а на языке оставался странный привкус. Город не просто давил на меня своей массой, как бетонная плита, он делал нечто куда более мерзкое: он беспардонно лез прямо в голову, пробиваясь сквозь закрытые веки неоновым светом, навязчивыми вывесками и бесконечным, хаотичным движением. Всё вокруг блестело, мигало и ежесекундно отражалось в витринах, и в этом не было привычной мне серости — наоборот, мир казался пугающе ярким и стерильно чистым, словно мне насильно промыли память мощным антисептиком и включили новый канал, не спросив разрешения.
Я осел в Квинсе, понимая, что это ненадолго, потому что здесь было слишком много людей на квадратный метр и слишком тонкие, будто картонные, стены. Моим убежищем стал подвал старого кирпичного дома, где я снимал комнату размером с хорошую кладовку, в которой потолок висел так низко, что, вытягиваясь во весь рост, я макушкой чувствовал холодную шероховатость плиты, давящую на шею. Трубы в этом склепе текли почти постоянно, капая размеренно и тяжело, будто кто-то специально настроил этот таймер, чтобы не давать мне провалиться в глубокий сон. Обои цвета выцветшей горчицы, вздувшиеся по углам от вечной сырости, создавали атмосферу полного неуюта, но в этой обшарпанности была какая-то честность, которой мне не хватало.
Здесь было слышно абсолютно всё, и не потому, что я хотел шпионить за соседями — просто мои чувства теперь работали в режиме максимального усиления. Дом жил своей хаотичной жизнью: я слышал тяжелые, шаркающие шаги мужика сверху, чей-то надсадный храп через стену, дребезжание старого радио, которое вечно забывали выключить на общей кухне. Я не пытался бороться с этим шумом, а просто принимал его как неизбежный белый шум, пока город разговаривал со мной на своём языке, а я медленно учился фильтровать эти потоки, чтобы не залипать на каждом случайном шорохе.
Для всех местных я стал просто Ником — очередным нелюдимым типом с тяжёлым восточноевропейским акцентом, который предпочитает молча кивнуть, а не вступать в пустые споры. Моего английского хватало ровно на тот рабочий минимум, который позволял не выглядеть идиотом: «Enough», «Work», «Thanks» — большего от меня и не требовали, ведь в этом муравейнике людям плевать на твою историю, пока ты не лезешь в их тарелку.
Деньги таяли с пугающей скоростью, этот город жрал наличку жадно, без пауз и выходных — аренда, скудная еда, транспорт, всё здесь было настроено так, чтобы ты не смел задерживаться без дела ни на секунду. Уже через пару дней стало ясно: или я нахожу любой способ заработать, или начинаю делать те самые глупости, от которых пытался уйти.
Сначала я нашёл стройку — старое промышленное здание переделывали под какой-то очередной торговый центр. Прораб, коренастый латинос с тяжёлым, свинцовым взглядом и огромными ладонями, которые помнили фактуру бетона лучше, чем лица людей, сразу всё считал по моей позе. Я просто молча показал на груду строительного мусора и стальных балок, и он всё понял без лишних слов, хотя деньгами не баловал, но зато платил честно, сразу в руки в конце смены. Работа была примитивной, грязной и изматывающей: бесконечные мешки с цементом, острые обломки кирпича, едкая пыль, от которой к вечеру кашель становился сухим и болезненным. Я делал всё ровно, без лишней спешки и показухи, стараясь не выделяться на фоне остальных работяг, хотя внутри меня постоянно пульсировало странное ощущение невероятной плотности и собранности, будто тело наконец-то вспомнило, для чего оно на самом деле было сконструировано. Сила не рвалась наружу диким зверем, она сидела глубоко внутри, спокойная и непоколебимая, как стальной трос под огромным напряжением, и, признаться честно, это осознание было чертовски приятным — не эйфория, не пьяный угар от мощи, а просто чистая, холодная уверенность: я могу.
